Майкл Муркок: изгой

Майкл Муркок не большой поклонник творчества своего соотечественника Джона Толкина. Он считает истории о похождениях хоббитов чересчур сладкими, убаюкивающими, заставляющими мозг & чувства читателя отключаться, а не раскочегариваться. По воспитанию — приверженец эгалитаризма, по мировоззрению — анархист, а по призванию — литературный бунтарь, бородатый фантаст сумел ухватить и сформулировать какую-то идею, оказавшуюся небывало притягательной для миллионов людей, которые допрежь не видели себя ни потребителями, ни тем более создателями фэнтезийной-слэш-сайфай литературы. Сегодня семидесятиоднолетний писатель живет в Техасе и творит новый роман, который должен увидеть свет в 2012 году. Он убежден, что в мире слишком много юристов и слишком мало совести. Майкл Муркок спасает жену от британского снобизма, возлагает надежды на «Братьев-мусульман», вспоминает легендарного предка и признается в любви к Гоголю.
Недоверие к власти и апология личной независимости, свободы на грани с анархией пронизывают практически все ваши работы. Вас радуют новости о свержениях или попытках свержения разномастных авторитарных режимов, на которые так щедр 2011 год?
 

Конечно, меня радует, что люди поднимаются на борьбу за свои права. Но мы видели так много революций, бархатных и иного свойства, дискредитированных коррумпированными людьми, что я не тороплюсь восхвалять их незамедлительно. Хорошая новость заключается в том, что Западные страны, которые в прошлом столь часто пытались использовать подобные революции для собственной выгоды, сегодня не в состоянии это делать. Очевидно, что некоторые народы Северной Африки и Ближнего Востока имеют шанс создать стабильные демократические системы. Они учатся на ошибках прошлого. Но людская жадность — чертовски сильная штука. Мы уже видим, как военные в Египте избивают протестующих, благодаря которым оказались у власти, арестовывают их, возможно, убивают. Дело в том, что армия как институт по своей природе антагонистична демократии. В то же время я не думаю, что нам предстоит наблюдать возвращение к дореволюционным тираниям. Самая сложная ситуация, конечно, в Ливии. А вот в Тунисе наиболее вероятно возникновение стабильного демократического строя. Хотя, разумеется, мы никуда не денемся от потока тунисских мигрантов, бегущих в Европу из-за неверия в будущее свой страны, с которыми ловко смешаются те, кто едут на чужбину за заработком, а не стабильностью.

 
Думаю, время празднования еще не пришло. Сейчас время работы. У всех этих стран, если говорить прямо, не так уж много предпосылок для успешного создания демократических институтов. Поэтому нам следует по возможности помочь тем, чем можем, и надеяться, что воля людей останется сфокусированной. Также я возлагаю определенную надежду на «Братьев-мусульман». Ведь многие страны в регионе расценивают исламскую модель Турции как образец для подражания. Если лучшие, наиболее терпимые представители «Братьев» придут к власти, возможно, мы увидим в течение года-двух какие-то позитивные подвижки.

Многие ваши работы содержат одну и ту же мораль: люди должны быть хозяевами собственной судьбы и не должны служить ни богами, ни властям предержащим. Почему эта мысль для вас так важна?
 

Я считаю, что это и есть «американская мечта» в чистом виде! Именно с этим мы выросли в «старых демократиях». Каждый человек должен жить своей головой и своей волей. Каждый человек сам должен примирить для себя собственную смертность с ограничениями закона, который является обратной стороной этой смертности. Я верю в то, что нам нужно гораздо меньше законов и законников. И еще я думаю, что американский идеал был извращен богатыми.

 

Каким вам представляется настоящий 2011 год по сравнению тем, каким вы его воображали в шестидесятых? Не в смысле «у нас так и не появились летающие машины», а в смысле того, стал ли мир лучше, если вы думали, что он станет лучше.


«Рейган и Тэтчер помогли создать одну из наиболее несправедливых демократических систем»
Я большой оптимист. Поэтому да, я надеялся, что мир станет местом, в котором чуть больше порядка. Вы можете сказать, что я предсказал то-то или то-то в одной из своих работ, но знаете что, открою вам секрет: когда ты пишешь антиутопию, ты надеешься, что написанное тобой не случится. Линдон Джонсон и его единомышленники приняли несколько разумных законов, после чего крупный бизнес изо всех сил принялся снова выгрызать себе власть. Грубый, примитивный инстинкт, который называют «естественным». Они преуспевали и преуспевали, пока, наконец, Рейган и Тэтчер не помогли нам создать одну из наиболее несправедливых демократических систем, которые видела планета с двадцатых годов прошлого века. Я инкорпорирую образы утопии в книги, наподобие «Войны среди ангелов» или «Короля города», потому что убежден: писатель должен показывать своему читателю ориентиры, цели, которые стоят того, чтобы их достигать.
 
Меня всегда поражало, насколько американцы несклонны выходить за свои убеждения на улицу. По крайней мере, были несклонны до недавнего времени. Я рад видеть, что, по крайней мере, некоторые из них выходят на демонстрации, пусть даже и пришпориваемые реакционными силами. Движение чаепития — классическая реакционная платформа. Впрочем, сомневаюсь, что они представляют интересы сколько-нибудь широкой публики.
 

Известно, что вы были очень юным, когда начали работать в журнале. Как вам удалось получить редакторскую должность в шестнадцать лет?

 

С девяти лет я делал фанзины. Я заряжал в печатную машинку столько копирки, сколько она была в состоянии выдержать, с хрипом, со слезами, производя все более блеклые буквы. Потом шел и продавал свои творения в школе. Обычно это заканчивалось тем, что большую часть я раздавал бесплатно. У меня был этот специфичный бэкграунд.

 

Чтобы выносить свое творчество на суд школьников требуется известное мужество…

 

Сейчас уже сложно судить. Меня отчислили из школы Рудольфа Штайнера. До недавнего времени я был единственным удостоенным такой чести. Тот второй человек даже связался со мной по этой причине. В моем случае это не было отчисление как таковое. Мне настойчиво рекомендовали на следующий год в это учебное заведение не возвращаться. Своего рода эвфемизм. Оглядываясь назад, я отчетливо понимаю, что чувствовал себя там не в своей тарелке. Хотя то, как был выстроен процесс обучения, я одобряю. Ты начинал учить алгебру с семи лет. Самый подходящий возраст для алгебры. Не хочу сказать, что в результате стал математическим гением, но я хорошо усвоил символическую логику. Семь лет — это правильный возраст. Мы учили языки. Хорошая система. Думаю, она принесла мне много пользы, раздвинула горизонты.

 

Принято считать, что субкультура фэнтезийщиков предполагает отсутствие авторитетов, некое равенство, когда никто никому не указывает с высоты своего положения, что правильно, а что нет.


Если говорить о субкультуре в целом, наверное, так оно и есть. Но в отдельных клубах, в которые я вступал и где у меня потом возникали конфликты, были выстроены вполне авторитарные системы. Там всем заправляли старые дядьки, которые руководили этими клубами примерно вечность. А я был молодой. Лет пятнадцать-шестнадцать. Наверное, нахальный. Так что у меня были те же проблемы, что и в школе. Я никогда не воспринимал себя как бунтаря. Но с другой стороны я никогда не думал, что учителя чем-то принципиально от меня отличаются. Я воспитан в духе эгалитаризма. Может быть, это связано с тем, что моя бабка была ярой приверженкой этой философии. Она буквально ненавидела любые предрассудки. Не знаю, откуда это в ней взялось. Еврейские корни? Моя семья их всячески скрывала. Некоторые из моих родных и сегодня скажут, что я лгу.

 

Откуда ваши предки?

 

Думаю это были сефарды, откуда-то из Южной Европы.

 

Дизраэли?

 

Точно. Принято считать, что Дизраэли был моим предком. Мы никогда не узнаем, правда ли это, поскольку официально у Дизраэли детей не было.

 

Очень символический предок…

 

Мой дядя иногда показывал мне портрет Дизраэли и говорил: «Когда-нибудь и ты мог бы стать…». Это было хорошо для меня. Дало цель, позволило сфокусироваться. Все эти танцы вокруг родословной, независимо от того, веришь ты в это или нет, правдив или привираешь, так вот, все эти танцы полезны сами по себе. Они позволяют поместить себя в некий социальный и исторический контекст, задают линию поведения.

 

Поэтому в своих книгах вы уделяете так много внимания родословной героев?

 

Наверное, это потому, что очень многие мои знакомые, почти все мои друзья, вышли из неблагополучного окружения. Я не драматизирую, нет. То же самое верно и в отношении многих моих читателей. Просто удивительно. Какое-то время назад я видел исследование, согласно которому колоссальное число читателей научной фантастики, фанзинов росли в неблагополучных семьях. Также многие из них — евреи, как и целый ряд американских писателей научной фантастики.

 

Как можно избежать щемящего чувства ностальгии, когда пишешь автобиографический текст?

 

В моем понимании ностальгия — это сентиментализированная память, в которой определенные фрагменты заменены вымыслом. Чем больше предаешься сантиментам, тем больше упрощаешь. Чем больше упрощаешь, тем больше ты лжешь. Именно поэтому поэзия и фикшн, пытающиеся концентрированно отразить сложность мироздания, — это то, что я люблю читать, и то, что я пытаюсь писать.

 

Мне кажется, в ваших работах есть что-то от Гоголя.


Не без этого. Обожаю русских. А еще Мервина Пика.

 

Некоторые из ваших наиболее прославленных работ имеют религиозные коннотации, особенно — «Се человек» и серия «Семья фон Бек». Почему религия не ослабляет хватку, не отпускает наше воображение даже сегодня?

 

Я вырос со знанием того, что Библия — это миф. Я был совершенно не религиозен, даже когда пошел в школу Штайнера. Мне всегда было интересно осознать суть негласного пакта, который заключается между толпой и демагогом. Именно в этом контексте меня завораживает религия и метафизика. Моими проводниками в этой области были «Золотая ветвь» Джеймса Фрезера, «Белая богиня» Роберта Грейвса и «Вечная философия» Олдоса Хаксли. С самого раннего возраста я ощущал в себе столько силы, что мне было дьявольски интересно, как можно ее с толком употребить. Я пытаюсь поделиться ей с теми, кто в ней нуждается, но это вовсе не обязательно лучший вариант. Во мне живет вера, которую я воспринимаю как полезный конструкт, созданный мной в моем собственном сознании образ Господа.

 

Так как же, по-вашему, лучше всего использовать силу или влияние?

 

Я думаю, что лучший способ — делиться тем, что имеешь, чтобы помочь кому только возможно. Безусловно, я не автор этой идеи, равно как и не ее единственный последователь. По странной превратности судьбы я был рожден с известным талантом и шансом его развить. Мало кому выпадает такая возможности. По своей натуре и воспитанию я сторонник эгалитаризма. Мне нравится делиться своей удачей. И, конечно, я чувствовал бы себя много счастливее, живи я в стране с более справедливыми налогами и более эффективными общественными тратами. Я верю в высокий уровень социальных услуг, достойные зарплаты для занятых на общественной службе, а также в ответственность перед обществом. Самое главное, что я верю в личную ответственность и подчиненное закону государство, маленькое настолько, насколько возможно, а лучше — отсутствующее вовсе.

 

В своих книгах вы часто возвращаетесь к концепции убежища, в котором можно укрыться от окружающего хаоса. Но почти всегда у вас эти убежища ждет крах: вспомнить хотя бы мельнибонийцев из серии об Элрике или вадагов из серии о Коруме. Именно таким вам видится их неизбежный финал?

 

Действительно, я многажды обращался к идее убежища в своих работах. Я и в своей жизни склонен останавливаться в таких вот «убежищах», неизведанных островках спокойствия посреди больших городов, где можно испытать ощущение целебного одиночества. Но, как не раз показывала моя жизнь, проблема убежищ заключается в их конечности. Ты находишь такое место, но проходит относительно немного времени, и люди, от которых ты хотел укрыться, находят его тоже. Я называю это феноменом ящерицы. Одна многоумная, любопытная ящерица обнаруживает самое теплое местечко на камне, после чего набегают ее сородичи и оккупируют райский уголок, выталкивая из него первооткрывателя.

 

Вы часто говорили о своей любви к фантастической литературе. В том числе высказывали мысль, что превращение научной фантастики в респектабельный жанр — это вовсе не обязательно позитивная тенденция. Как, знаете, наречение комиксов «графическими новеллами». Вы чувствуете, что фантастика как жанр «перегревается»? Может быть, его признание всеми этими наградными комитетами и высоколобыми академиками вымоет из него дух свободы и экспериментаторства? Кто-то сказал, что «Битлы» уничтожили рок-н-ролл в той же мере, в какой помогли ему, превратив в «серьезную музыку»…


«Много хороших писателей раздавлены собственными сомнениями»
Рок-н-ролл был наиболее витальным в те времена, когда человек шел в студию и не знал, с чем он в итоге оттуда выйдет через день или два. Правил не было. Практически никто не заглядывал тебе через плечо, сообщая тебе стеснение и сомнения. Не было критики, не было специализированных журналов. То же относилось и к созданию фантастических рассказов. Никто не говорил тебе, что это такое и как это надо писать. Ты мог делать все так, как считал правильным, а уж читатели определяли, нравится им это или нет. Много хороших писателей были раздавлены собственными сомнениями. Уж поверьте, я знаю, о чем говорю, не даром работал редактором.
 
Моя первая жена Хилари Бэйли получила хорошее образование в Кембридже, она говорила, что не могла работать несколько лет из-за всего того, что выучила об английской литературе. Она не единственная, кто нашел свободу в научной фантастике, нашел что-то важное, что резонировало бы с творческим я. Ее первой опубликованной крупной формой стала фантастическая новелла The Fall of Frenchy Steiner в журнале New Worlds. Я и сегодня знаю очень умных, очень крепких авторов с хорошей теоретической базой, которые нашли себя именно в фантастике. У меня есть друг, серьезный поэт и романист, который написал несколько рассказов, с которыми не знал как обойтись. Я порекомендовал отправить их Азимову, который их приобрел. Мой друг был в восторге: «Я писатель-фантаст и сам этого не знал», — повторял он.
 
В принципе вы правы в том, что мы утратили волнующее ощущение эксериментаторства. То самое ощущение, что было движущей силой Beatles. В пластинке The White Album они пытаются каким-то образом вернуть его. А иначе — никак. Нет другого способа выйти за границы возможного. Не нужно придумывать эвфемизмы для того, чем занимаешься. Если ты рисуешь комиксы — так рисуй комиксы, если пишешь фантастику — пиши фантастику. Знаете, что еще обескураживает? Когда издатель может наверняка сказать, что продается хорошо, а что нет. Гораздо лучше было во времена, когда они еще этого не знали.
 

Часть придуманных вами персонажей и вселенных используется другими писателями, как с вашего явного разрешения, так и просто в рамках фанатского творчества. Что вы чувствуете, когда кто-то пишет о ваших персонажах или вселенных?

 

Я вырос в мире, где представления о копирайте были вполне расплывчатыми. В журнале Tarzan Adventures мы публиковали истории о Тарзане, к которым Берроуз не имел никакого отношения. Книги про Секстона Блейка совершенно открыто создавались несколькими писателями; я и сам их писал под псевдонимом Дезмонд Рейд. Мне приятно видеть, как мои персонажи развиваются благодаря фантазии других людей. Хотя относительно официальной части вопроса должен сказать, что я стал более осмотрителен после того соглашения с D&D, которым я передал свою, как это теперь называется, «интеллектуальную собственность» на совершенно ужасных для себя условиях.

Как бы там бы там ни было, я чувствую себя просто обязанным дать авторам, которым доверяю, шанс начать вместе с уже раскрученными персонажами. Я оберегаю свои творения, но я ни в коем случае не собака на сене!

 

Что вы думаете о будущем бумажных книг в контексте развития технологий, в частности — планшетников.


«Если тебе есть что сказать — говори. Если нет — промолчи»

Они будут существовать ровно столько, сколько будут существовать люди, которые предпочитают запах и тактильные ощущения от «живой» бумаги.

 

Попробуйте представить себя молодым начинающим писателем. Какую стартовую траекторию вы бы для себя выбрали?

 

Траектория очень простая: если тебе есть что сказать — говори. Если нет — промолчи. Я не уверен, что стал бы заниматься фантастикой или фэнтези. Но совершенно точно, я бы начал с поиска нового ракурса, еще неиспробованного и незатертого подхода к работе.

 

Мир продолжает полниться слухами о фильме про Элрика. Последний раз мы слышали о нем, кажется, в 2007 году. За прошедшее с тех пор время мы стали ближе к тому, чтобы увидеть декадентскую империю Мельнибонэ на большом экране?

 

Думаю, что не сильно. Рецессия отбила у киностудий вкус к непроверенным в деле фэнтезийным историям.

 

О вашей новой серии The Sanctuary of the White Friars известно до смешного мало. Может быть, расскажете немного о том, что нас ждет в августе 2012-го?

 

Это будет занятнейший микс — автобиографическое фэнтези. Действие происходит во вполне реальном «убежище», в особой части города, которой в силу традиций был предоставлен автономный статус, своего рода воровские кварталы. Место, о котором я пишу, действительно существовало к югу от Флит-стрит, за рекой, более-менее между Темплом и мостом Блэкфрайерз. Белые же монахи были кармелитами, которых в XIV веке наделили землей. Впоследствии это поселение превратилось в трущобы, в виде которых и существовало до начала XIX века. Оно называлось Эльзасом в честь спорного региона между Францией и Германией. Упоминание этого места можно найти в нескольких исторических романах, например, в «Приключениях Найджела» Вальтера Скота. Сам я обнаружил загадочный район в 50-х, когда работал на Флит-стрит.

 

Известна ваша фраза о том, что вы можете писать по пятнадцать тысяч слов в день и именно в таком темпе за три дня написали книгу о Хокмуне. Как устроен ваш рабочий день?

 

Я валялся в постели три дня, во время которых у меня было достаточно времени, чтобы набросать контуры истории. Потом я вскочил и переключился в рабочий режим: с девяти до пяти или с девяти до шести, в котором также были предусмотрены отправка детей в школу и час на обед. Компьютер сделал ненужными многие трюки, которыми для повышения эффективности обзавелись старые хитрые писаки, вроде меня. Если мы начинали писать главу не с начала, мы знали, сколько пустого места следует оставить на странице. Это была целая система. Мне она давалась легко, в этом смысле я счастливчик, у меня есть чувство структуры.

 

То есть, это всего лишь вопрос организации времени? Никакого вдохновения?


Если ты пишешь книгу быстро, в какой-то момент она начинает писать тебя. Она тебя, с позволения сказать, вштыривает. Сочетание недосыпа и сахара в действии. В моем случае, правда, это крепкий черный кофе, он держит меня в тонусе. Именно ему я обязан многими своими теперешними проблемами. Я подумывал о кокаине, но мой доктор не вдохновился этой идеей. Мне казалось, что кокаин — это романтично, но он был непреклонен. По поводу сахара тоже: белая смерть, все дела. Мне кажется, я понимаю, как работали демиурги вроде Моцарта; все эти enfants terribles оснащены каким-то сумасшедшим приемником внутри, через который вселенная сообщает, что и как нужно делать.
Но это если говорить о творцах, о людях с большим талантом. Тем, кому природа не установила вовнутрь описанный выше прибор, или установила, но недостаточной мощности, приходится полагаться на себя, на собственную способность организовать работу. Некоторое время назад я участвовал в создании компьютерной игры. Должен вам сказать, это была одна из самых простых работ в моей жизни, которые я делал за деньги. Эти ребята точно знали, чего хотят, у них была структура. Разительный контраст с голливудскими киношниками — у этих вечно все не слава богу, все валится из рук, постоянно меняется, и они никогда не имеют точного представления о том, что делать дальше. А вот игровики — другой разговор, они очень собранные и точно понимают смысл каждого элемента.
 

Ну и самый интересный вопрос напоследок. Почему вы сейчас живете в Техасе?

 

Меня привлекла мифология Техаса. Мы жили в Англии 15 лет, и Линда, моя жена, была по горло ей сыта. На нее выливалось столько дерьма только из-за того, что она американка…

 

Предубеждения англичан по отношению к американцам вызывающе нелепы…

 

Вот-вот. Многие люди рассказывают по возвращении, как гостеприимно их встретили. Я думаю, что это просто притворство, маска для туристов. В Марракеше, например, вам всегда с удовольствием навешают на уши тонны лапши о гаремах — просто потому, что вы хотите это услышать. Мы как-то пошли на представление Young Vic, и женщина перед нами уронила билет. Линда подобрала его, протянула ей и сказала: «Думаю, он вам еще понадобится». В ответ она услышала: «А что это американская задница делает на нашем британском кресле?». Это задумывалось как шутка, но на самом деле таковой не было. Линда слышала подобные «шутки» постоянно. Она просто начала чахнуть.

 

Сначала мы собирались вернуться в Лос-Анджелес, но мне не улыбалась перспектива лишиться всех своих книг во время землетрясения. Да, чистой воды паранойя. Но с другой стороны, если не во время землетрясения, то уж точно в результате торнадо. Ну и еще у меня были другие причины не ехать в ЭлЭй. Что касается Сан-Франциско, я относился к этому месту по-снобски. Я думал, что оно очень, как бы это сказать, дешевое и самодовольное, если вы понимаете, о чем я. Что самое интересное, сейчас я бы очень даже не отказался там пожить. В результате мы приехали сюда. Нам не хотелось жить в месте, которое представляло бы собой британский анклав. На самом деле я люблю Техас, правда. Хотя многие вещи здесь мне не нравятся. Начать хотя бы с правительства…
 
 
— Сергей Колесов, компиляция: 123