Марина Степнова: протестантка

В общем случае сотрудникам глянцевых изданий противопоказано писать книги. Да и вообще писать. «Женщины Лазаря» Марины Степновой — случай частный. Автор, многоопытная шеф-редакторша мужского журнала XXL, создала текст плотный, живописный, многослойный. Книга надежно оккупировала верхние строчки рейтингов продаж, сообщая тем самым определенную надежду относительно вкусов некогда самой читающей в мире. Кажется, «Женщины Лазаря» — главное литературное событие года made in Russia. Сама Степнова оставляет впечатление человека мягкого и вежливого, что обычно, как ни парадоксально, является симптомом сильного характера. Она не любит фотографироваться, поскольку камера не успевает за подвижной мимикой. В процессе съемки чувствуется, что она вытягивает из Степновой гораздо больше сил, чем непосредственно беседа. В интервью OFF | THE | RECORD она рассказала о женском всепрощении, о том, что пойдет к Суркову только под страхом чужой смерти, и о своей новой книге «Литопедион».
Каким образом вы определяете себя через род занятий: как редактора и журналиста или писателя? Зачем нужно такое совместительство?
Я написала пока всего две книги — ну какой я писатель? Конечно, я надеюсь им стать, а уж получится или нет — увидим. Журналистом я никогда не была тем более — для этого нужно куда больше наглости и смелости, чем мне отпущено. Я просто редактор глянцевого журнала. Это моя работа, она меня кормит.

Вы пишете, потому что любите писать или потому что не можете не писать?

Помните, как «Серапионовы братья» говорили при встрече? «Здравствуй, брат! Писать очень трудно!» Я не люблю писать, это тяжелая, мучительная работа. Я делаю это, потому что считаю себя ответственной за те способности, которые мне были даны, полагаю, что при рождении. Бог не делает подарков просто так. Если в тебя вложили талант резать ложки — режь ложки. Не отлынивай. Потому что кому-то эти ложки нужны.

А может быть, что у человека нет никакого таланта?
Нет, думаю, что нет. У каждого есть некий вектор, в рамках которого он может реализовать свой талант. Главное этот  вектор обнаружить и следовать ему. Но многим не хочется реализовываться, а хочется просто жить. Это объяснимо. Мне, например, тоже часто хочется просто жить: спать до двенадцати, а не сидеть за компьютером, прижавшись задом к стулу, отдыхать, проводить время с мужем и получать от всего этого удовольствие. Еще людей часто останавливает тот факт, что их труд плохо оплачивается или не оплачивается совсем. Ведь многие занимаются только тем, что приносит им деньги или удовольствие.
Вы хотели бы, чтобы ваш писательский труд оплачивался так, чтобы вы могли жить без другого заработка?
Звучит, конечно, очень заманчиво. Но лично мне трудно представить себя без своей работы. Сидеть круглые сутки дома и творить… Нет, мне нужны люди. К тому же если ты изначально берешься писать, желая заработать кучу денег, текст, скорее всего, уже не будет настоящим. Это как у Бёлля — принять причастие буйвола. Кстати, это не значит, что литературный фаст-фуд не нужен. Нужен. У многих людей есть потребности читать, не задействуя ничего, кроме глаз и любопытства. Книги для такого времяпровождения, на мой взгляд, и пишутся за деньги.

Вы легко относитесь к деньгам?
Очень. И они ко мне легко относятся. Особого внимания на меня не обращают.
Легко пришли — легко ушли?
Нет, приходят они тяжело. Знаете, есть счастливые люди, к которым деньги сами липнут. Это не мой случай. Мне всегда приходилось много работать. Но зато расстаюсь с деньгами я очень легко и никогда о потраченном не жалею. Так что деньги совершенно не портят мне жизнь.
При написании «Женщин Лазаря» работали ли вы специально с какими-то историческими материалами?
Разумеется. Действие романа начинается в конце 19 века — я просто не рискнула опираться исключительно на личные воспоминания. (Смеется.) Конечно, чтобы собрать всю необходимую фактуру, пришлось перелопатить тонны мемуаров, документов, дневников. Это очень интересная работа. Очень. Отдельное наслаждение.

Сколько времени заняли у вас «Женщины»?
Пять лет.
Вы приступили к новой книге?
Да, у нее даже есть название — «Литопедион». Довольная страшная вещь, кстати. Иногда, когда беременность вдруг идет не так, как запланировано, организм женщины начинает воспринимать плод как инородное тело. И пытается так или иначе от него избавиться. Как правило, происходит выкидыш. Но бывает и по-другому. Организм женщины начинает заменять клетки эмбриона кальцием: и нерожденный ребенок буквально, в прямом смысле слова, превращается в камень, в литопедион. Это, конечно, метафора. Книга будет о том, что происходит с людьми, которые убивают свои мечты.
Я правильно понимаю, что никаких обязательств по срокам перед издательством у вас нет?
Совершенно верно, никто меня не торопит. И это правильно. Нельзя превращать написание книг в потогонку.
Вы даете кому-то читать незаконченные книги?
Мужу. Он очень, очень мне помогает. С некоторыми персонажами «Женщин Лазаря» познакомил меня именно он.
Свои книги перечитываете?
Нет. К своему тексту относишься как к своему отражению. Сразу видны все швы, недостатки, все внутреннее устройство. Сложно воспринимать это объективно.

Вызывает ли Галина Петровна Линдт из «Женщин Лазаря» у вас симпатию?
Конечно. Трагический персонаж. Женщина, у которой есть все, кроме любви. Мне очень хочется, чтобы ее жалели.

Сам Лазарь Линдт не кажется вам чем-то похожим на Владимира из «Елены» Звягинцева?
Я не видела «Елену». Нашумевшие фильмы лучше смотреть через несколько лет после премьеры — чтобы пыль (в том числе и звездная) улеглась. Тогда есть шанс увидеть то же, что видел режиссер.

Вы хотели бы, чтобы «Женщины Лазаря» были экранизированы?
Скорее нет, чем да. Адекватные тексту экранизации — большая редкость.

«Больше всего на свете я боюсь одиночества, старости и нищеты»
Талант — это, по-вашему, дар или испытание?
Если речь идет о действительном таланте, то это дар, посланный в испытание.

Какого человека, по-вашему, можно назвать сильным?
Того, кто не боится брать на себя ответственность за свои и чужие поступки. Таких людей ничтожно мало, к сожалению.

Вы верите в принцип «стерпится — слюбится»?
Нет.

Что для вас сложнее всего простить?
Я женщина. Я могу простить все, что угодно. Мало того, я должна это делать. Иначе что же я за женщина?
А мужчина не должен?
У мужчин другая биология. Мальчикам здорово мешает тестостерон. Из-за него мужчины нередко поступают так, что женщине трудно даже вообразить. Тестостерон позволяет мужчинам быть агрессивными, жестокими. Это нормально. А вот мстительная, злобная женщина — это вызов женской природе. Вокруг женщины должна быть зона комфорта и всепрощения. В противном случае тебе не хватает эстрогенов и надо идти к врачу.

Вам важна реакция критиков на ваши книги?
Конечно, это важно — знать мнение читателей, в том числе профессиональных. Другое дело — банальное сетевое хамство. Но и это можно понять и простить. Гравировать имена победителей на кубках — это работа, требующая самоотречения. Не все на это способны.

Для вас «Женщины Лазаря» — это больше роман о любви или об искуплении?
О любви.

Примат общества или личности?
Личности, конечно.

Какую книгу вы перечитывали больше всего раз?
«Анну Каренину» Толстого и набоковский «Дар».

Вы верите в ложь во спасение?
Да.

Что, по-вашему, является вашим главным достоинством?
Терпение.
Ваши самое любимое и нелюбимое места на свете?
Больше всего на свете я люблю Тоскану. Все прочие места на земле — просто компромисс.

Что для вас свобода?
Единственное, за что стоит бороться.
А за любовь не стоит?
Действительно, за нее почти всегда приходится бороться. Если любовь настоящая, то бороться стоит. К сожалению, понять, настоящая ли она, не всегда удается сразу. Бывает, что гормональное ослепление проходит, и ты понимаешь, что кроме него ничего и не было. А ты уже боролся. Делал выборы. Ну, что поделать. Иди дальше. Я за любовь боролась.

Вам знакомо чувство зависти?
Слава богу, нет. Страшное, разрушительное чувство. Я видела хороших людей, которые от зависти ломались, как сухие макароны — безвозвратно.

В какой стране и в какое время вы хотели бы родиться?
Я бы хотела быть итальянской крестьянкой. Жить в прохладном каменном доме, собирать виноград и горячие от солнца помидоры и вечерами смотреть, как мой муж ужинает: макает хлеб в оливковое масло, кусает красную сочную луковицу и запивает все граппой, которую я приготовила своими руками. У этого счастья нет времени. Оно было, есть и останется всегда.

Вы верите в Бога?
Да.
А в церковь как проводника его воли?
Лично мне этот институт бывает нужен редко. Но я довольно стабильный человек. Мне проще обратиться к Богу напрямую.
Вы чувствуете себя счастливее вечером перед сном или когда просыпаетесь?
Вечером.

Из-за чего вы плакали в последний раз?
Несколько месяцев назад мы с мужем были в Домодедово. Возле входа валялся — буквально валялся старик лет семидесяти. Не пьяный, не бомж — просто споткнулся, уронил палку и не мог подняться, хотя очень старался. Вы представляете себе, сколько людей в Домодедово? К старику не подошел ни один человек. Ни один. Мы с мужем помогли ему встать, отряхнули. До сих пор мне стыдно, что мы не проводили его до дома или хотя бы до метро, потому что побоялись опоздать на самолет. Через несколько часов мы были уже в Вене. Это город, где такие же точно старики царят: водят машины, сидят в ресторанах, гуляют по улицам, смеются. Контраст был такой силы, что я очень плакала. Очень. В первую очередь, от стыда. Не надо было бояться. Надо было просто опоздать на самолет.

Вы больше человек разума или эмоций?
Я слишком много думаю. Для женщины – большой недостаток.

Наименее близкий вам вид искусства?
Опера.

Вы легко переносите одиночество?
Совершенно не переношу. Я стремлюсь остаться одна, только когда мне по-настоящему плохо. Горе не совместимо с публичностью.

Ваш главный жизненный принцип?
Помнить, что принципы меняются.
Вы любите Москву?
С каждым годом все меньше. Здесь уже почти невозможно жить.

Согласны ли вы со Львом Толстым, который считал, что писатель в своем произведении непременно должен обозначать определенную нравственную позицию по отношению к изображаемым им явлениям, что оставаться эмоционально и духовно отстраненным — недопустимо?
Быть эмоционально и духовно отстраненным вообще недопустимо, а для писателя – это и вовсе смертный грех. За это сразу топят в Лете.

«Общение с Сурковым — в списке невозможных для меня вещей»
Чего вы больше всего боитесь?
Больше всего на свете я боюсь одиночества, старости и нищеты. Так говорит мой муж, так начинается моя новая книга. И я готова подписаться под каждым этим словом.
Что, по-вашему, сильнее скрепляет семью: любовь или страх одиночества?
Любовь. И страх одиночества. Семья ведь изначально задумывается на годы. Если с годами  любовь трансформируется в дружбу, семья останется. Если любовь исчезнет, а дружбы и родства не возникнет, семья распадется. Только ощущение, что без этого человека ты останешься калекой, позволит вам двоим переживать ссоры и темные периоды, которые неизбежны. И еще — бесконечные компромиссы ради другого человека.
Вы азартный человек?
Тщательно это скрываю.
Зачем?
Это такая разновидность трусости. Я всегда думаю о том, что если я выиграю, то кто-то проиграет.
Вы боитесь обижать людей?
Я считаю, что это непозволительно и стараюсь этого не делать.
Но вы управляете журналом. Такая работа требует решений, обидных для кого-то.
Безусловно, поэтому я маленький менеджер и большим никогда не буду. Я своим коллегам нянька, а не босс. Ненавижу приказывать. Лучше буду часами разговаривать и убеждать.

Вы верите в хэппи-энды?
Конечно. Стоит ли жить, если не веришь в чудеса?
Значит, хэппи-энд — это чудо, а не гарантированный результат правильных выборов?
Совершенно верно. Ты можешь сделать кучу полезных и хороших выборов, но, с точки зрения общества, получишь шиш. Например, ты принципиально не воруешь, помогаешь старушкам переходить дорогу и работаешь врачом скорой помощи. С точки зрения какого-нибудь бодрого менеджера, ты изгой, лох, жалкое существо. Ни денег, ни удовольствий. Вопрос в том, страдаешь ли ты сам из-за этого или нет. Если не страдаешь, если это был твой осознанный выбор — значит, уже победил. Ведь людей, у которых есть настоящая позиция, очень мало. Из них святые и получаются. И сумасшедшие тоже из них отличные получаются, кстати.
А большинство людей просто мечутся. Украсть или нет? Взять откат или воздержаться? Сделать доброе дело или ну их всех на фиг, самому жрать нечего? Или вот — любимая дилемма моих коллег — Сурков вызвал: идти или не идти? Засомневался — и вот оно, причастие буйвола. Дьявол поцеловал тебя в лоб, и ты уже модный писатель.
А вы бы пошли?
Есть довольно длинный список невозможных для меня вещей. Общение с человеком, которому нравится манипулировать миллионами, — в этом списке. Так что я бы не пошла. Разве что мне бы пригрозили, что, мол, сейчас двадцать пять пионэров на твоих глазах трамваем перережем. (Смеется.)
То есть, других людей вы жалеете больше, чем себя?
Безусловно. И я считаю, что это нормально. Люди — недолюбленные. Их жалко.
А  себя вы любите?
Себя я не люблю
Почему?
Я себе несимпатична, я бы предпочла быть другой. (Смеется.)
Может, это такая особая любовь через отрицание?
Не исключено. Иногда я тоже думаю, что это может быть забежавшая с неожиданной стороны мания величия. Плюс, конечно, особенности хорошего советского воспитания. Чуток пережали родители. Мне все время кажется, что я недоработала, недоделала, рано решила перевести дух. Так вот и ходишь, ищешь глазами, кого бы еще из воды вытащить. (Смеется.) Таких несостоявшихся героев, кстати, довольно много среди людей моего поколения — тех, кому около сорока. Мы же выходцы из советских, но протестантских по сути семей. Для нас жизнь — это работа, подвиг. Служение. А кого-то родители осознанно воспитывают эгоистом. Такому гораздо проще жить. Эгоист счастлив сам с собой, ему другие не нужны. Покормил себя вкусно — и умница. Других распихал — вот молодец, хорошо. Занял достойное место под солнцем. Заслуженное. И ему хорошо, никаких разломов внутри. Другое дело, что жить рядом с таким человеком — сомнительное удовольствие. Но ничего — живем же.
— Сергей Колесов; фото: Игорь Родин. 2012