Джулиан Барнс: десперадо

На счету Джулиана Барнса более двадцати книг. Самого писателя относят к когорте культовых литераторов, которые превратили британскую литературу конца двадцатого — начала двадцать первого века в то, чем была русская литература в девятнадцатом. Джулиан Барнс не большой любитель давать интервью, поэтому поговорить с ним — большая удача для человека, неравнодушного к литературе. Ведь, как известно, те, кто знают, не говорят, а те, кто говорят, не знают. В оценке собственной работы он обходится без выспренных фраз и сравнений, переводя беседу в практическую колею.

Вы принадлежите к плеяде писателей, которые делают все возможное, как в плане формы своих работ, так и в плане их содержания, чтобы шокировать, смутить и эмоционально «разгромить» читателя. Я называю таких писателей «десперадо», отчаянными. Вы сами себя причисляете к этой группе?

 

Признаться, я удивлен, что меня называют «десперадо». В принципе, описание мне нравится (кому бы оно не понравилось?), но такая постановка вопроса превращает нас (нас?) в какую-то банду имени Клинта нашего Иствуда. Но кто будет за Клинта и кто остальные члены банды? По мне, так мы просто некоторое количество очень разных и весьма смирных литераторов, пишущих в совершенно разных манерах. И уж совершенно точно, я не делаю «все возможное», чтобы шокировать читателя, не говоря уже о том, чтобы его эмоционально разгромить. У меня очень близкие и нежные отношения с моим предполагаемым читателем. Бывает, конечно, я ввожу в текст некоторые аллюзии, ожидая от публики известной подготовки; я люблю изображать реальность сложной, и это действительно может смущать. Но я никогда не думаю о читателе, как об оппоненте или жертве. Это было бы слишком плоско. Читатель сидит не напротив меня, а за мной, его взгляд на мир параллелен моему. Я всего-навсего обсуждаю с другом-читателем, что вижу и что думаю.


Нельзя сказать, что вы часть той или иной тенденции. Вы тенденция в себе. Как бы вы описали «барнсовское движение»? Дерзкое, вопрошающее и доверительное? Или безразличное, независимое и надменно-ироничное?

 

Никогда не думал о себе как о тенденции или движении, а также как о писателе с какими-то определенными ТТХ. Я смотрю на вещи более приземлено. Я не помещаю свои книги в контекст предыдущих работ. Мои книги очень разные, они требуют разной техники решения формальных и предметных вопросов. Из созвездия употребленных вами прилагательных я бы остановился на «ироничном» (довольно очевидно, по-моему). Существует такое заблуждение: ирония исключает сочувствие. Это не так, почитайте Флобера.


Полем битвы для вас является эмоциональная жизнь ваших персонажей. Вы будто хотите защитить ее, но в результате разрываете в клочки, как, например, в «Как все было». Сколько личного вы вкладываете в своих персонажей? Может быть, вы вводите в романы автобиографические элементы?

 

Разве жизнь каждого человека — это не поле эмоциональной битвы? Должен заметить, что роман о персонажах, лишенных эмоциональных подъемов и косогоров, был бы в высшей степени скучным. Задача писателя заключается в том, чтобы одновременно описывать тайну и анализировать ее. Мой подход к эмоциональной жизни моих персонажей такой же, как к сочинительству в целом — это сочетание личностной вовлеченности и эмоциональной сдержанности. Мои работы не автобиографичны, за исключением, возможно, первой трети моего первого романа. Я не верю в романы-исповеди и не верю в романы-терапии. Изредка я могу использовать какой-то сюжет из собственной жизни, но только если он объективно необходим. И, разумеется, он будет абсолютно неузнаваемым.

Вы создаете эмоциональные антиутопии. Это осознанный литературный подход или вам просто близко такое видение?

 

Действительно, я часто пишу о темной стороне бытия (хотя надо сказать, что в моих романах немного смертей). Я согласен с чеховским советом писательнице Авиловой: «Чем чувствительнее положение, тем холоднее следует писать». Другими словами, нужно быть сдержаннее в технике, нельзя говорить читателю, что он должен чувствовать.

 

Ваша работа над Оксфордским словарем английского языка в качестве лексикографа каким-то образом отразилась на стиле письма?

 

Не думаю, что ОСАЯ повлиял на мой стиль. Возможно, он помог мне улучшить свои результаты в «Скрэбле», но только в рамках слов, начинающихся с C, D, E, F или G. Многие люди не понимают, что такое стиль. Они полагают, что это как слой глянцевой краски, который наносится на произведение в последний момент, чтобы оно блестело. Это полная чушь. Стиль, форма и тема взаимосвязаны и одинаково важны.

 

Почему вы пишете детективы под псевдонимом, в отличие от романов? Вы считаете их «низким» жанром?

 

Детективы — это во многом сюжет, хотя должен сказать, что слышал, будто в моих детективах есть атмосфера, правильные персонажи и саспенс, но маловато сюжета. У меня четыре таких работы, каждую я написал очень быстро, в качестве разминки. Я не отрекаюсь от них, но и никогда не перечитывал. На роман у меня уходит 2-3 года, на детектив — 2-3 недели. Полагаю, что из этих цифр можно вывести уровень относительной важности этих жанров для меня.

 

Вы как-то сказали, что стали писателем из-за любви к словам и ненависти к офисной работе. Подпишитесь под этим объяснением сейчас?

 

Ну, это только две из ряда причин, которые я назвал. Я пытался подчеркнуть, что по темпераменту подхожу для того, чтобы быть писателем (в отличие от многих). Также я являюсь поклонником романа как литературной формы.


А как вы относитесь к интервью?

Я бы сказал, что отношусь к ним скорее со смирением, нежели с любовью или ненавистью. Многое, конечно, зависит от вопросов. А мнение, что люди самых разных форм искусства обязаны объясняться с аудиторией по итогам создания той или иной работы, кажется мне абсурдным. Более того, они в этом деле обычно и не большие мастаки.

 

Напомню вашу фразу: «Роман переживет даже Бога». В чем причина столь необычайного «долголетия»?

 

Я вообще не исключаю, что Бог — изобретение романиста (я готов отказаться от этой точки зрения, если кто-то докажет обратное). Как и другие формы искусства, чтобы выжить, роман должен эволюционировать. А переживет он всех потому, что это самая правдивая форма. Двуногие любят обманывать и обманываться, но одновременно они жаждут правды. Кино — грозный конкурент, который умеет кое-что из того, что не умеет роман. Но оно уступает в том, что касается описания эмоций, рефлексий, личной жизни.

 

В «Попугае Флобера» вы смешали самые разные жанры: беллетристику, поэзию, драму, литературную критику, историю и даже академические учебники. Вы поместили историю внутрь истории, а одну эпоху — внутрь другой. Персонажи сплавляются в одного, который оказывается самим автором романа. Какова, по-вашему, роль автора в произведении?

 

Я, как и Флобер, считаю, что работа писателя подобна работе Бога. Он так же должен присутствовать везде и быть видим нигде. Пожалуй, невидимость удается Создателю лучше, чем мне. Что касается жанровой эклектики, то я просто делаю то, что необходимо для моего романа. Если он требует нон-фикшн, то я ввожу соответствующие элементы. Но в любом случае, эти элементы будут беллетризованы и тщательно интегрированы.

Где проходит граница, за которой вы отказываетесь насмешничать и становитесь по-настоящему серьезным?

 
Я убежден, что юмор — отличный способ говорить о серьезном. Впрочем, серьезность — тоже отличный способ говорить о серьезном. Британская литературная традиция совсем не такая монолитная и единообразная, как, например, французская. Сравните хотя бы Шекспира и Расина. Все мы, романисты и драматурги, последователи Шекспира, у которого Дурак часто роняет слова мудрости, а Мудрец извергает глупость. Каждый человек — дурак и мудрец одновременно, он так же часто заблуждается, как и бывает прав.

«Бог — это изобретение романиста»
Вы превратили «Попугая Флобера», являющегося по сути литературной критикой, в триллер. А как вы сами относитесь к критике? Как далеко журналист может зайти в анализе ваших работ, чтобы не задеть вас?
 
Мне нравятся скромные критики, внимательные и полные внутренних сомнений. Те, которые дают себе труд понять, как устроен роман, почувствовать его пульс, распознать его тональность. Большинство критиков этим не грешат: они просто изо всех сил спешно пересказывают сюжет (не вполне адекватно) с тем, чтобы как можно скорее перейти к наиболее интересующей их части — вынесению Вердикта. Но дело в том, что вердикт не нуждается в специальном вынесении. Суждение автора должно собираться аудиторией воедино в процессе чтения его критической публикации.
 
Так, например, великий английский критик и писатель Виктор Содон Притчетт это очень хорошо понимал. Некоторые люди читали его критику Тургенева или Чехова и не могли взять в толк, почему там все так неопределенно. В действительности, это и есть пример первоклассной критики. Как далеко может зайти журналист в оценке моих работ? Как угодно далеко. Я теперь не читаю рецензии на свои книги. Раньше читал, чтобы потешить эго. Но не было ни одного случая, чтобы я почерпнул из них что-то полезное при написании следующей книги. Так что я это дело бросил. Поверьте, бросить читать критику гораздо легче, чем бросить пить или курить.
 

Многие ваши романы чрезвычайно поэтичны. Взять хотя бы «Глядя на солнце» или «Как все было». Вы когда-нибудь писали стихи?

Я немного стихоплетствовал в период примерно с 16 до 25 лет. Но ничего выдающегося я не сотворил. У меня всегда получалась рифмованная проза. Так что я думаю, мне лучше удается писать лиричную прозу, чем прозаическую лирику.

 

А вы действительно так много знаете про коммунизм, как пытаетесь показать в «Дикобразе»? Что крах коммунистической идеологии значил лично для вас?


Я родился в 1946 году, так что меня можно назвать ребенком Холодной войны. В школе и университете я учил русский. В 1965 году я с друзьями отправился в большое путешествие. Мы ехали из Англии в Россию через Германию и Польшу. Мы побывали в Ленинграде, Киеве и Одессе, затем направились в Румынию, Венгрию, Чехословакию, а потом обратно домой. Я посетил Румынию еще раз в 1979 году, там я сделал предложение своей будущей жене. Дважды я был в Болгарии: один раз до распада СССР, другой — после. Так что я немного знаком с темой. Кроме того, когда я работал над «Дикобразом», мне помогали с фактурой мои болгарские друзья. Я считаю крах коммунизма чудесным событием. Хотя не стану скрывать, что меня вовсе не радует тотальный триумф Западной идеологии, девальвация достойных левых идей и агрессивность, которую приобрела ничем не сдерживаемая капиталистическая система.