Илья Франк: полиглот

Преподаватель и методист Илья Франк читает на двадцати языках, но продолжает жалеть о пробелах в своем образовании. Адаптированные по его методике книги: кусок текста на языке оригинала с интегрированным в него переводом, а затем — тот же кусок, но уже без перевода — помогают наращивать иноязычный вокабуляр тысячам людей. В то же время рекламный призыв на книгах Франка, обещающий, что читать их могут даже люди с нулевым уровнем языковой подготовки, верен с точки зрения юридической, но едва ли практической. Это признает и сам Франк, сетующий на то, что такого рода полуправда стала общераспространенной практикой в маркетинге учебных пособий: либо ты играешь по общим правилам, либо твоя продукция будет выглядеть менее конкурентоспособной в глазах потребителей. В интервью OFF | THE | RECORD Илья Франк рассуждает о способности и неспособности к языкам, проблеме совместного обучения развитых и неразвитых детей, а также рассказывает о том, почему книги не помогают говорить.
Вы верите в существование такой вещи как способность или неспособность к языкам?
Конечно. Вообще, способность и неспособность к чему-либо — это такая несправедливость, без которой было бы неинтересно жить. Единственное — способность к языкам бывает разная. У кого-то — сильное логическое мышление, он схватывает все структуры. Кто-то общителен от природы, и ему помогает это. А у кого-то — хорошая память: это не принципиально, но тоже не повредит. Я вот, например, чувствителен к звуковой оболочке слов. Я хорошо ассоциирую звучание слова с его смыслом. Еще мне кажется, что интерес может заменять способности. Допустим, я много занимаюсь, я усидчив — но не от силы характера, а потому что мне интересно.

Чтение в переводе и в подлиннике — это очень большая разница. Когда читаешь в подлиннике — это совершенно особое чувство полета. Мне кажется, это большое счастье.
Как был придуман ваш метод?
Я по специальности преподаватель немецкого языка. В какой-то момент для своих учеников я начал прямо в тексте писать в скобках перевод, а потом выдавал им тот же текст уже без перевода. Таким образом я облегчал им вход в чтение, набор лексики. Так что первую книжку я сделал для своих учеников; увидел, что это им помогает, это им нравится. Это был 99-й или 2000-й год, у меня уже вышла немецкая грамматика, на волне которой я предложил издательству попробовать новый формат. Сначала книги были по немецкому языку, потом появились французские, итальянские, английские. На первых порах всем занимался сам, потом стал подключать переводчиков.

«Способность и неспособность к чему-либо — несправедливость, без которой неинтересно»
Я делю текст на части по вполне определенным принципам. По вполне определенным же принципам придумывается перевод, который, с одной стороны, должен быть дословным, а с другой — полностью передавать смысл текста. Давать материал параллельно в двух столбцах менее эффективно, чем последовательно.
Мой метод очень трудоемкий. Фактически он предполагает два перевода: литературный и дословный с комментариями. Вся технология описана и задокументирована.
На ваших книгах написано, что их могут читать даже люди с нулевым знанием иностранного языка. Мне сложно в это поверить. Даже при наличии дословного перевода с подробными комментариями человек с нулевым уровнем просто не сможет проговаривать оригинальный текст, ведь он не знает правил чтения…
Да, я согласен, браться за книги совсем неподготовленным было бы неправильно. Они не для этого. Книги подходят для людей с начальным знанием языка, но не нулевым. У человека должно быть понятие о том, как произносятся слова, и представление об основах грамматики: что такое падеж, что такое вспомогательный глагол. Такие знания набираются за пару недель. Конечно, начинать нужно, если мы говорим, например, об английском, с «Волшебника изумрудного города», а не Джека Лондона или Стивенсона.
Существуют языки, которые по своей природе не очень подходят для вашего метода?
Может быть, существуют, но я еще с такими не столкнулся. Пока нам удается адаптировать даже сложные с точки зрения грамматики языки, например, японский или турецкий, в котором совершенно не привычный порядок слов.
Но есть чисто технические проблемы. Например, когда мы работаем с иероглифическими языками, приходится давать полную транскрипцию и уже в нее вписывать перевод.
Сколько иностранных языков вы знаете сами?

Я читаю на двадцати языках, а говорю на трех: английском, немецком и французском. Последние два я преподаю, а английский выучил, потому что бывает нужен. Когда я приезжаю в страну, на языке которой читаю, а следовательно пассивно знаю, например, в Турцию, на бытовом уровне я разговариваю. Вообще, поддержка разговорного навыка требует довольно много усилий и времени.
Какой этап изучения языка самый сложный?
Для меня — грамматика. Я, возможно, отчасти потому и написал немецкую грамматику, что хотел как-то упростить этот процесс для учеников и для себя. Я гуманитарий в дурном смысле, поэтому мне трудно охватить много разных правил и схем, на меня они наводят тоску.

«Всю жизнь я занимался тем, чем хотел»
Как вы определяете свободное владение языком?
Тут моя точка зрения расходится с общепринятой. Я считаю, что свободное владение языком может быть двояким. Это может быть свободный разговор, но также я назвал бы свободным владением чтение. Многие не понимают, что это разные вещи. Думают, что, учась по пособиям, заговорят. Хотя это невозможно — и по моим в том числе. Книги не выводят на разговор, они дают только пассивное знание. Например, я не говорю по-испански, но я могу свободно прочитать, перевести и адаптировать книжку. Я читаю по-испански так же, как по-русски.
Так что я считаю, что пассивное знание — это тоже форма свободного владения языком. Ведь не всем людям нужно активное знание, кому-то просто требуется получать информацию.
Секрет преобразования пассивного знания в активное заключается просто в практике?
Да, если вы знаете слова, свободно читаете, переход в активную фазу — это вопрос одного-двух месяцев активного общения.
О каких пробелах в своем образовании вы жалеете?
Мне скоро пятьдесят. И это, конечно, такой возраст, когда очень много всяких сожалений. Если бы я мог вернуть студенческие годы, я бы учился совсем-совсем по-другому.

Как по-другому?
Ну, я бы учился, а не бездельничал, обложился бы книгами, нашел бы хороших научных руководителей. Чувствуешь, что мало знаешь. Я не пошел в науку, иногда об этом жалею. А иногда нет. Зато стал преподавателем.
Вы считаете знание иностранных языков индикатором культурного или интеллектуального уровня человека?
Я не думаю, что это индикатор. Я знаю людей, не владеющих иностранными языками, которые при этом образованы, умны и талантливы. Конечно, они лишены возможности испытать ощущения полета, сообщаемое чтением на разных языках. Но с другой стороны, изучение языка — это трата времени, которое можно было бы потратить на что-то еще.

В конце девятнадцатого века при Александре III возникла идея, что люди слишком стремятся к знаниям, а это чревато возникновением революционных настроений. Поэтому в гимназиях начали усиленно преподавать латынь и греческий, причем с упором на грамматику и на переводы туда-сюда. Зато было уменьшено время, отведенное на естественные науки, математику и историю. Детей оболванивали зубрежкой языков.
За время вашей работы в школе вы поняли, что что-то в системе обучения детей иностранным языкам построено неправильно?
Да, я понял, что плохо, но я не понял, как надо.
А что плохо?
Часто информация, поступающая детям посредством иностранного языка, им абсолютно не интересна. Это драматически препятствует усвоению. Нехватка разговорной практики… Я быстро перешел с немецкого на русский и литературу, потому что мне стало жутко скучно. Потом я прошел стажировку по методу Шехтера, которого я придерживался несколько лет.
Метод Шехтера основан на концепции болгарского психолога и педагога Георгия Лозанова. По большому счету, концепция эта достаточно очевидная: изучать язык должно быть увлекательно, следует, чтобы он был не самоцелью, а средством получения интересной информации. Практическая демонстрация Георгием Лозановым этого подхода во время его приезда в Москву в 60-х годах всех очень впечатлила. В результате у Лозанова появилось большое число последователей, в числе наиболее известных — Шехтер и Китайгородская. Свой вариант методики сделал и я — только гораздо позже, конечно. В ней нет никакой производственной тайны — все можно прочитать на моем сайте.
А почему ее нет?
Во-первых, я хочу помочь коллегам, потому что я помню, как мучился вначале, когда не понимал, как преподавать. Во-вторых, воспользоваться моей методикой может только хороший преподаватель. Средний вряд ли будет заморачиваться, потому что подготовка к занятиям по моему методу занимает много времени. А для хороших преподавателей не жалко.

«Я гуманитарий в дурном смысле»
Если учесть, что в России не так много людей изучают какой бы то ни было иностранный язык, вы можете назвать свою работу благодарной?
Я получаю письма с отзывами и вопросами о том, почему так мало книг на том или ином языке. Поэтому я вижу пользу от своей работы. Мы уже перешагнули рубеж в миллион экземпляров.
Что вы думаете о ЕГЭ, особенно будучи гуманитарием?
Я мало об этом знаю, поскольку, когда я работал в школе, ничего такого не было. Я могу только сопоставить с немецким опытом, с которым немного знаком. Там есть похожая вещь, которая называется абитур. Он позволяет учащимся поступать без экзаменов в университет — за некоторыми исключениями, наподобие медицинских специальностей. Это, разумеется, создает проблемы для университетов, ведь они не знают, сколько у них будет студентов. Бывает, что им в результате не хватает преподавателей или помещений. Но надо понимать, что там детей достаточно жестко делят уже после четвертого класса, тогда определяется, кто идет на абитур, а кто будет получать рабочую специальность. У нас же все идут вместе. А это плохо для всех.
А как они умудряются определять так рано — уже после четвертого класса?
Я думаю, что это достаточно явно. За четыре года можно понять потенциал ребенка. По моим наблюдениям, дети стали менее равными: часть из них стали заметно ярче некоей средней советской планки, а уровень развития других сделался гораздо ниже. Так что в одном классе учатся те, кто в пять лет заговорили, и те, кто в три года уже читали. И, к сожалению, низкоразвитых детей, по моему опыту, у нас достаточно много — четвертая, а то и третья часть.
Есть какие-то популярные мифы об изучении иностранных языков, которые вы хотели бы опровергнуть?
Разумеется. Например, техника двадцать пятого кадра. Я преподаю уже больше четверти века и не видел ни одного человека, который выучил бы таким образом язык. Другой миф написан почти на всех учебных пособиях: мол, можно читать и слушать материалы на иностранном языке, а потом на нем заговорить. Это неправда. Чтобы заговорить, нужно именно разговаривать. Так пишут все, поэтому даже те, кто понимают, что это бессмыслица, вынуждены тоже писать.

«Низкоразвитых детей у нас достаточно много — четвертая, а то и третья часть»
Существует миф, что китайский — трудный язык, а в действительности он один из самых простых. Ну, и самый главный: чтобы осваивать языки, нужно обладать хорошей памятью. Это не так. Слова и конструкции часто повторяются, поэтому к ним привыкаешь. Память нужна в тех сферах деятельности, где нужно осваивать много конкретного неповторяющегося материала. Например, в истории или биологии. У меня у самого не очень хорошая память. Я забываю даже сюжеты только что прочитанных книг.
Что вы думаете об искусственных языках, наподобие эсперанто? В них есть смысл?
Сложно сказать. Им пользуются — значит, наверное, смысл есть. Мы сделали одну книжку на эсперанто. У меня есть друзья в США, которые по моему методу адаптируют книги на эсперанто друг для друга. То есть, происходит некий живой процесс. Сам я на эсперанто не читаю: мне не очень интересно, поскольку я знаю все языки, из которых он состоит, а кроме того я предпочитаю читать художественную литературу, которой на эсперанто немного.
Надо сказать, что язык может быть искусственным, но если он начинает «жить», то становится обычным языком. Во многом так произошло с ивритом. Когда его приняли в качестве официального языка Израиля, он был сильно изменен и сделался, с определенной точки зрения, искусственным. Но теперь он абсолютно живой.
Есть такой эксперимент. Можно написать полную бессмыслицу, дать перевод и попросить людей как-то это выучить. В результате они смогут общаться, используя эту лексику, и выработают некий язык.
 
Вы ведете сайт про Тютчева. Чем он вам близок?
Это первый поэт, которого я сознательно прочитал. Мне попалась старая дореволюционная книжка с предисловием Брюсова, которая произвела на меня большое впечатление. Я и сам пишу стихи.
У вас есть мечта, про которую вы точно знаете, что она не сбудется?
Мне было бы интересно пожить продолжительное время в Китае, но я думаю, что это не сбудется.
Чего вы больше всего боитесь?
Невозможности заниматься творчеством. Потерять вот этот голод, заставляющий что-то делать.
Ваша работа — это для вас творчество?
Конечно. Я человек ленивый, поэтому меня сложно заставить заниматься тем, чем я не хочу. Я ушел из школы в 1992 году и с тех пор более-менее на «вольных хлебах». Никогда не сидел в офисе. Закрытые пространства, бумаги и кабинеты меня удручают. Всю жизнь я занимался тем, чем хотел.
— Сергей Колесов, 2012