Елена Котова: мультитаскер

Это наш второй разговор с Еленой Котовой, одним из наиболее ярких современных российских писателей. Первый состоялся два года назад и проходил в совершенно другом контексте. Против Котовой велись угловные дела в России и Великобритании. Она только начинала пробовать себя на писательской ниве и пыталась найти место в новой реальности, в которой у нее не было ни социального статуса международного банкира, ни – самое главное – свободы передвижения. С тех пор многое изменилось. Уголовное дело против Котовой в России сделало удивительный поворот, забросив ее на месяц в Кащенко, после чего неторопливо доползло до суда, где и завершилось достаточно предсказуемым образом. Однако поводом для нашей нынешней беседы стало не это. Мы встретились, чтобы поговорить о новом романе Котовой «Период полураспада». Если до его выхода Котова в первую очередь воспринималась как находящийся под следствием экс-директор ЕБРР от России, начавший писать книги, то теперь она будет восприниматься как в первую очередь писатель с богатым и неоднозначным бэкграундом. «Период полупаспада» -- это книга о семье Котовой, охватывающая столетний период от царской России до сегодняшнего дня. Что придает и без того крепкой литературной работе дополнительный импульс, так это то обстоятельство, что все персонажи и большая часть событий в ней реальны. В своем втором интервью OFF | THE | RECORD Елена Котова рассказала о том, почему Лужков был бы не хуже Путина в роли президента, чем она сама отличается от бизнесмена Евтушенкова, а также о том, чей же все-таки Крым.

В своей новой книге вы вспоминаете, как бизнесмен Владимир Евтушенков сказал вам: «Подумай о том, что сейчас в моей приемной наши с тобой сыновья вместе стреляют на компьютере, а через десять лет мой сын будет смотреть на твоего как на мусор под ногами». Вы сделали свой выбор в пользу работы во Всемирном банке в Вашингтоне. Он, очевидно, сделал свой выбор сообразно собственным представлениям. Тем не менее прошло двадцать с небольшим лет, и вы оба в России, а свобода передвижения вас обоих ограничена. Парадокс?

 

Разговор был именно таким, слово в слово как передан в книге. Что касается вашего вопроса, то думаю, это совпадение, что мы оказались в похожей ситуации с Владимиром Петровичем [Евтушенковым]. Более того,  и сама схожесть эта поверхностная. У нас разные источники проблем, абсолютно разное финансовое положение и совершенно разные способы, которыми каждый из нас будет выкарабкиваться. А то, что он сказал мне в конце 92 года, я запомнила навсегда. Он очень умный и жесткий человек и сказал честную правду.


В тот момент я уходила с должности министра приватизации в Москве, я могла пересесть на другую высокую государственную должность, могла уйти в бизнес, передо мной было открыто все. Но я понимала, что это не мое, и что я, скорее всего, не справлюсь. Я также понимала, что Евтушенков справится. Это человек уникального калибра,  он несопоставимо  более прочен, чем я, у него сила, как говорят, stamina, другая. Каждому свое. Я понимала, что такие как он реализуют себя в России на полную катушку, а я, если останусь на прежнем посту, обязательно попаду в какую-нибудь историю. Мой потолок – это  верхний слой среднего класса, то, что называется upper-middle class.

 

Я не пожалела о своем решении, потому что сумела дать своему сыну то, что я считаю для него важно. Конечно, с точки зрения места на социальной лестнице мой сын и Феликс Владимирович Евтушенков – это совершенно несопоставимые вещи. Но это большой вопрос, кто из них счастливее. Я не одобряю все выборы, которые делал мой сын, но я знаю, что он счастливый человек. Я очень надеюсь, что Владимир Петрович может сказать то же самое про своего сына.


Перед тем как начать писать «Период полураспада», вы советовались с родными и близкими, о которых рассказываете в книге?

 

Осталась только сестра моей мамы тетя Ира, чье бегство из Западной Белоруссии в Новосибирск в начале войны подробно описано в книге. Разрешения я не спрашивала – принципиально. Я автор и имею право на свое видение. Я не пишу документальные хроники и не расставляю оценки. Кстати, когда тетя Ира прочитала книгу, она сказала мне: «Я не понимаю, почему ты в этом романе так беспощадна к самой себе?».

 

Приписали себе лишнего?

 

Я бы так не сказала, но это опять же вопрос оценок. Можно было бы изобразить себя как девочку-отличницу, которая просто честно занимается, чтобы поступить в университет. А можно копнуть глубже и вскрыть, что при этом у нее очень амбициозные, очень эгоистичные мотивы, может, кто-то назовет их даже рваческими. А что тут такого? Это жизнь без прикрас.

 

Во время нашего предыдущего разговора два года назад вы по большому счету не стали отвечать на вопрос о том, почему в период с 1998 по 2002 годы вы успели поработать аж в четырех банках, ограничившись обтекаемым: «Дура была, искала себя». Сейчас же вы написали книгу, в которой подробно рассказали в том числе о том, как и почему меняли работы. Что с тех пор изменилось?

 

Я не хочу подробно возвращаться к теме того, каково это — четыре года ползти на зубах по грязи уголовного преследования. Тогда мне не хотелось  добавлять хоть сколько-нибудь черных красок к тому образу меня самой, который в то время доминировал в общественном сознании. Мне не хотелось рассказывать о том, что я человек конфликтный. О том, что я человек упертый. О том, что я человек, который не будет терпеть, извините, дерьмо даже от очень уважаемых и высокопоставленных людей. Не тот был контекст, чтобы раскрывать душу.

 

А какая сейчас ситуация с вашим уголовным делом?

 

Оно закончено. Как вы понимаете, в России уголовное дело, которое тянулось три с половиной года, не может закончиться оправдательным приговором, это означало бы признать огромную ошибку и напрасную трату десятков миллионов бюджетных денег. Меня признали виновной в очень смешном преступлении – «приготовлении к получению коммерческого подкупа». Судья хотел вынести такой приговор, чтобы каждой из сторон было лень идти на апелляцию. Поэтому меня признали виновной, но реально не наказали.

 

Это что касается ситуации в России. Но остается еще дело в Великобритании. По-хорошему, оно уже также должно было бы быть закрыто – из-за правила, что нельзя преследовать человека в двух странах за одно и то же. Но даже такие прописные истины, буквально записанные в международной конвенции, не защищены от ведомственной бюрократической казуистики. Сейчас мой английский адвокат борется со Службой королевских прокуроров, которые пытаются искать отличия между тем, что было в России, и тем, чем занимались все это время они. Это доходит до такой «ловли блох», что сказать, будет ли это длиться два месяца или два года, я сейчас не могу.

 

Они держат замороженными в Лондоне мои активы – двухмиллионную квартиру и несколько десятков тысяч фунтов стерлингов на счете. Я сдаю квартиру, но воспользоваться деньгами от сдачи не могу. А они бы мне очень пригодились здесь и сейчас. Но главное, что из-за  английского дела я объявлена в Интерпол и поэтому, по большому счету, не могу покидать Россию.


«Каждому сыну есть за что прощать свою мать»

Нынешние санкции в отношении России могут сыграть негативную роль в вашем деле?

 

Моя история началась гораздо раньше. К тому же нынешние санкции не направлены против всех россиян, они направлены против конкретных людей, которых Запад наказывает за их помощь президенту [Путину]. Ко мне это не имеет никакого отношения.

 

Вернемся к книге. Как мне представляется, два особенно острых момента в ней связаны с Ириной Хакамадой и вашим сыном Юрой. Хакамаде в книге досталось за роман с Сергеем Злобиным, чья жена, узнав об этом, покончила с собой. Своего же сына вы изобразили как человека в известной степени вас разочаровавшего. Почему вы решили поделиться этим?

 

Приняв решение называть вещи своими именами, я не видела причин делать исключения. Я отношусь к Ирине Хакамаде с приязнью. К той Ирине, которая сегодня демонстрирует мужество, интеллект и креативность. Но это никак не меняет того факта, что она сыграла негативную роль в моем первом браке – возможно, сама того не понимая. Зла на нее я абсолютно не держу, скорее даже благодарна, потому что брак этот был косой и хромой с самого начала. А что касается Лены Злобиной, то подумайте сами: она на втором курсе ушла в академку, потому что родила ребенка. Жизненных сил у нее не очень много. Мужу ее нравится, что она тихо-мирно сидит дома с ребенком. И это все можно понять. Но с другой стороны, в такой ситуации, которую он создал сам, уходить от жены он не имел права.

 

Теперь о моем сыне. Я ценю тактичность вашего вопроса, потому что слово «разочарование» — это очень мягкое описание того периода, через который мы прошли. Были лет пять, когда, я считаю, сын меня просто ненавидел. И для этого были причины: авторитарная мама, не менее авторитарная бабушка, элитная школа для мальчиков (а значит с элементами дедовщины), куда его запихнула опять-таки мама. Понятно, что он страдал. А я этого не понимала. Я не понимала, что он не я, у него меньше жизненных сил. Сын говорит, что уже давно меня простил, а сама я не могу себя простить до сих пор. Каждому сыну есть за что прощать свою мать.

 

В какой момент к вам пришло осознание того, что не стоит пытаться делать из сына улучшенную копию себя?

 

Когда он поставил меня перед фактом, что бросит институт и женится на девушке, которую я не считала для него подходящей женой. Но настоящее осознание того, что он делал все по-своему правильно, пришло ко мне лет через пять после этого, когда я увидела, что он счастлив.

 

Что он сказал о книге?

 

Он сказал: «Хорошо мам, все отлично». Я его спросила, не обидится ли на меня его жена, а он ответил: «Да я не буду ей показывать». А вообще, моя невестка очень неглупая девушка. Я думаю, мы руководствуемся примерно одним и тем же – что Юра должен быть счастлив. А если мы между собой лаемся, Юра счастлив не будет. Поэтому мы не лаемся. А как мы относимся друг к другу, это дело каждой из нас.


«Лужков в роли президента был бы точно не хуже Путина»

Судя по тому, что вы пишите в книге, вы симпатизировали как Ельцину, так и Лужкову, которые в начали 90-х играли в одной команде. Когда ближе к концу 90-х их пути разошлись, с кем остались ваши симпатии?

 

К тому времени у меня не осталось никаких отношений ни с тем, ни с другим. А раз отдав симпатии человеку, я не беру их обратно. Мне очень нравился Борис Николаевич. Чтобы в его возрасте переродиться из партократа, нужна колоссальная работа над собой. Юрий Михайлович тоже крайне сильный человек. Он, безусловно, прагматик. Как ни отвечай на вопрос о том, разворовал ли он Москву, его роль в победе над путчистами была великой. В тот день он спас Россию. Думаю, это было тоже его прагматическое решение. Юрию Михайловичу начхать на идеологию – он хоть с чертом, хоть с дьяволом, хоть с Примаковым. Но он прекрасно понимал, что альтернативы рыночной экономике нет, что это шанс для него укрепить свою власть и стать вторым человеком в стране – и он им стал. А что касается раздрая между Ельциным и Лужковым в конце 90-х, то это жизнь и политика. Политики должны уметь уходить, а к концу 90-х Ельцин являл собой трагикомичную фигуру. Я не знаю, был бы Юрий Михайлович хорош в роли президента, но точно не хуже Путина.

 

В «Периоде» вы рассказываете историю своей семьи с дореволюционных времен. Часто ли в процессе написания книги вы ловили себя на мысли, что, мол, как было бы хорошо, если бы тот или иной член вашей семьи поступил как-то по-другому?

 

Нет, мне это вообще не свойственно. Это банально, но история действительно не знает сослагательных наклонений.

 

Если бы вы могли усадить всех членов своей семьи, в том числе умерших, за один стол, что бы вы им всем сказали?

 

Что я их всех очень люблю и что я им всем очень благодарна за то, что они сделали меня такой, какая я есть. Я вам больше того скажу, все четыре года, пока шло мое уголовное преследование, я часто приходила на кладбище, где похоронены мои родители, и благодарила их за то, что они дали мне столько сил.

 

Что бы вы нынешняя посоветовали себе двадцатилетней?

 

Я отвечу цитатой из книжки, которую мы с вами обсуждаем: «Надо учиться жить за пределами мира любви». Я бы посоветовала себе двадцатилетней пристальней смотреть на людей и учиться их любить такими, какие они есть.


А сейчас вы умеете?

 

(Улыбается.) Надеюсь, что да.

 

В конце 90-х ваш сын сказал вам, что ненавидит Москву. Его отношение с тех пор как-то изменилось?

 

Нет, не изменилось. Сейчас он понимает, что в нем много русского, в нем проснулся интерес к русской культуре и истории. Но как модель общественного устройства он Россию не приемлет. Он считает, что это общество порочное, постоянно идущее по кругу и калечащее своих граждан.

 

А вы как считаете?

 

Я считаю так же.

 

Вы вообще оптимистично смотрите на будущее России?

 

Нет.

 

Оставаться или уезжать?

 

Нужно жить там, где мы можем самореализоваться, содержать себя и своих детей сообразно тем стандартам, которые мы для себя выбрали. Я считаю, что к этому вопросу не следует примешивать много идеологии. Есть люди, которых в России называют «пятой колонной», и я отношусь к их числу. Достаточно ли этого, чтобы они приняли решение о переезде? В большинстве случаев нет, поскольку жизнь состоит из гораздо большего числа факторов.

 

А что насчет вас?

 

Боюсь, что мне не избежать штампа о гражданине мира. Но на самом деле я стала гражданином мира уже очень давно. В Америке у меня сын и двое моих внуков, я хочу проводить с ними время. В то же время я российский писатель, я хочу писать здесь. Когда свобода моего передвижения будет восстановлена, думаю, что мое время будет делиться пополам между Россией и не Россией.

 

А что вы понимаете под «российским писателем»?

 

Мир русского человека для меня интересен как предмет исследования. В нем интереснее ковыряться, из него интереснее строить сюжеты. Не говоря уже о том, что русский – мой родной язык.

 

Чуть раньше вы сказали, что в свое время уготовили себе место в верхнем среднем классе, определив это как свой потолок. Это поменялось с вашей трансформацией из финансиста в писатели?

 

Если мы говорим о социально-финансовом определении верхнего среднего класса, то писателю такой уровень удержать практически невозможно. Но у меня есть еще весьма успешный бизнес в недвижимости, который нас кормит.

 

Если говорить о личностном росте, то я считаю решение начать писать подарком судьбы. За последние два с половиной года я значительно нарастила мастерство. Я очень строга сама к себе, но уверена, что сегодня я пишу интересные вещи. Какое-то время назад у меня возникло абсолютно наглое ощущение, что как писатель я могу все. А если я чего-то пока не могу, то нужно просто об этом писать. Тогда со второго, третьего, пятого, восьмого раза оно все равно получится. Sky is the limit. У тебя как писателя нет ни государственных границ, ни финансовых границ, ни препонов, которые тебе ставят другие люди. Все зависит только от твоего воображения, таланта и труда. Все внутри нас. И даже то, что происходит вокруг, мы в состоянии оценить и понять лишь в той мере, в какой мы богаты внутренне.


«Российское общество порочное, постоянно идущее по кругу и калечащее своих граждан»

Это ощущение пришло к вам и осталось, или вам приходится работать над его поддержанием?

 

Это ощущение пришло ко мне во время уголовного преследования, когда я говорила себе, что не должна допустить, чтобы мой мир сузился. Я поняла, что каждый день, когда я чувствую себя несчастной, – это день, вычеркнутый из жизни. И я осознала, что внутри человека всегда происходит гораздо больше, чем вовне.

 

Марио Варгас Льоса сказал в одном из интервью, что чтобы писать успешно, нужно сделать это своим главным делом, иначе больших высот не добиться. Вы с этим согласны?

 

Я считаю, что Льоса абсолютно прав. Нужно полностью посвятить себя этому делу. Просто посвящая себя полностью, не обязательно прекращать готовить обед, или делать чертежи квартир, или думать о том, как задекорировать интерьер.

 

И как вам это удается?

 

(Улыбается.) Женский multitasking. Женщины это умеют гораздо лучше, чем мужчины.

 

Сколько вы пишите в день?

 

Страниц по шесть-семь.

 

У вас бывают моменты, когда совсем не пишется?

 

Бывает. Рецепт один – продолжать писать. Когда поступки и слова персонажа начинают идти у тебя из головы, а не из него самого, возникает ступор. Нужно писать снова и снова, пока в конце-концов ты не добьешься внутренней правды.

 

Чья реакция на ваши книги для вас важна?

 

Абсолютно всех.

 

Если бы вы могли при рождении выбирать, родиться красивой или богатой, что бы вы выбрали?

 

Красивой. Богатство можно заработать.

 

Есть вещь, которую вы не сделали и теперь об этом жалеете?

 

Я не научилась кататься на пони.

 

Вы верите в бога?

 

У меня с богом свои сложные отношения, я не могу их комментировать.

 

Гей-браки в России надо разрешить?

 

Да, надо разрешить.

 

Крым наш?

 

Крым ваш.

 

Почему стоит прочитать «Период полураспада»?

 

Потому что читатель много поймет про себя. Если ему это нужно. И если он этого не боится.

 

 

— Сергей Колесов, фото: Олег Цербаев. 2014





  • Интервью интересное, но есть в отрывке, который Елена поставила в “Снобе” один элемент, который лишает лично меня части доверия к тому, что она о себе рассказывает.
    В в этом тексте есть такая фраза:
    http://snob.ru/profile/23854/blog/84066#comment_756920

    – Весь год он рвался к Эрин, весной ночью выкрал мамин «Форд Таурус» и помчался к ней.

    По утверждению Котовой, она достаточно часто и помногу жила в Америке и там живет ее сын.
    Но человек, который реально живет или жил достаточно долго в Америке, никогда бы не назвал Ford Taurus, Фордом Таурус.
    Никакого Тауруса в Америке нет. А есть, если писать русскими буквами: “Форд Торэс”.
    Если последняя гласная, она – безударная и может быть с натяжкой передана как “у”, тогда – “Форд Торус”, то первое сочетание это ударный звук и звучит абсолютно точно, как “о”. “О”, не потому что так говорят только в Америке, а потому что так говорят на английском языке. Пишут “au”, a говорят “о”. Если бы Форд был по Котовой “Таурус”, то тогда известное “because”, должно было звучать как “бикауз”, но оно звучит как “бикоз”.