Бьорк: cтихия

Выращенная родителями-хиппи, Бьорк сумела с одной стороны не скатиться в духовный ригоризм, а с другой не пошла по проторенной, марихуанисто благоухающей дорожке раздолбайства и инфантильности. В одиннадцать лет она записала свою первую песню. Потом выступала с панк-группой Kukl, через некоторое время трансформировавшуюся в Sugarcubes. Ни первый, ни второй коллективы не принесли Бьорк заметного признания, и певица мудро отдрейфовала в сольные воды. Сегодня Бьорк занята своим грандиозным мультимедийным проектом-перформансом Biophilia, масштаб которого не позволяет заподозрить ее в самолюбовании и бездеятельном почивании на лаврах. Во внешности Бьорк нет ничего эльфийского, как думают некоторые. Она говорит и с друзьями, и с незнакомцами с одинаковым энтузиазмом, у нее нет барьеров, препятствующих общению с интересными ей людьми. Жизнь в Лондоне сообщила ее певучему исландскому акценту приятные вкрапления кокни. Самобытная, выпуклая, надрывная, одержимая водой исландская певчая птица Бьорк с возрастом делается более политически активной. Она по-прежнему не переносит звукозаписывающие студии, страстно любит мифологию и считает, что самодостаточность — ущербный концепт.
Когда у вас день рождения?
 

Двадцать первого ноября 1965 года.

 

Значит, прошли по кромке между скорпионшей и стрельчихой.

 

Моя мама очень заморочена на таких вещах. Мне представляется, что я совершеннейший скорпион. Хотя в целом мне насрать на астрологию, просто люблю символизм как таковой. Есть в нем что-то от греческой и скандинавской мифологий. Я, кажется, нахожусь под покровительством Плутона. Это как сказка, упрощение жизни.

 
А скандинавская мифология похожа на греческую?

Не то чтобы до степени смешения, но в них присутствуют одинаковые персонажи. В любой мифологии есть Сильный Парень, Мудрая Женщина, Победители и Проигравшие, Странники и Домоседы. Еще мне всегда нравились мифические животные, например, вороны на плечах Одина.


Скорпионы — они про жизнь, смерть и секс…

 

Это меня не очень удивляет. Перечисленное — это просто мои чертовы бзики.

 

Вам когда-нибудь гадали?

 

Да, моя мама. Кажется, она таскала меня по всем оккультным персонажам Исландии, начиная с момента моего рождения и до тех пор, пока мне не стукнуло восемнадцать лет. А потом я стала антихиппи и взбрыкнула. Мне предсказывали будущее и все такое. Наверное, большей части услышанного я действительно поверила. Про важность Плутона. Я заново создаю вселенную каждое утро, когда просыпаюсь. А вечером снова ее уничтожаю. Это, кстати, совсем не просто.

 

Сложно вам живется.

Хе-хе! Ну, может быть, не каждое утро, а пару раз в год. Я должна уничтожать все. Моя луна расположена в двенадцатом доме, в Скорпионе, а у моего сына — тоже в Скорпионе, но в первом доме, ему покровительствует Нептун. По другой линии у меня Плутон и Уран в Деве. Кстати, Дева — это знак няньки, так что получается, что я рождена, чтобы нянчить мое поколение. Не до конца уверена, что это правда, но с этим я росла.

 

Если судить по текстам ваших песен, вы одержимы водой.

 

О, да, в высшей степени. Я родилась на маленьком острове с океаном под боком. Это меняет твое миропонимание. Во время путешествий я отлично себя чувствую, пока остаюсь вблизи от океана. Когда приходится от него удаляться, меня одолевает клаустрофобия.

 

Чем вас так питает океан?

 

Прежде всего, он дает мне ощущение того, что все хорошо и правильно, что я дома. У меня было вполне безумное детство, лучшее какое только возможно, по-моему. Я жила рядом с берегом. Когда я спускалась к воде и садилась подле нее, я чувствовала себя дома. Океан — моя матушка. Он не позволит случиться ничему плохому. Я люблю плавать. Моя мама говорит, это оттого что я водный знак. А еще я одержима лодками. Для меня это свобода.

 

В чем заключается ваша миссия?

 

Мне потребовалось много лет, чтобы понять себя. Для меня очень трудно быть эгоистичной. Но в какой-то момент я решила, что буду эгоистичной. После распада Sugarcubes я поехала в Лондон. Я собиралась получить все что только ни захочу: лучшие инструменты, эффекты, стихи. На смертном одре я хотела бы иметь возможность сказать, что сделала все от меня зависящее. Потому что альтернатива этому — сидеть в кресле-качалке, лет в 85, с внуками на коленках и стенать, что у меня кишка оказалась тонка. Я стала эгоисткой. Могу пойти и просто купить цветы — для себя самой. Сорвалась с катушек, правда?

 

Почему вы подались именно в Лондон?

 

Это космополитичный город. Вот и вся причина. Если мне понадобится человек, играющий на цимбалах, я могу найти его в Лондоне. Если мне необходим какой-то фотограф, то договориться с ним о работе в Лондоне проще, чем где бы то ни было. Я люблю, как Лондон выглядит сверху, все его крыши. Может, это потому, что я в своем роде Питер Пэн. Я научилась понимать бесцельность и эксцентричность. Я научилась понимать саму суть «английскости». Она заставляет людей вести себя вежливо весь день, надевать подобающую одежду. Но это не означает, что они не бывают раздражены. Если ты хочешь сохранить рассудок, нужно осознать эту особенность. По сравнению с англичанами исландцы обладают просто-таки сицилийским темпераментом. Они как вулканы: могут  крушить и ломать вещи, а через два часа они снова счастливы. Кстати, в среднем в Исландии происходит одно извержение вулкана в год.

 

По-вашему, климат влияет на склад характера?

 

Очень сильно. В Исландии ты постоянно борешься со строптивой погодой, ты постоянно на стреме, ты не можешь «заснуть на посту». Мозг постоянно работает. Приезжие думают, что исландцы все время в стрессе. В действительности это не так. Но они всегда в состоянии полной боевой готовности, это правда. У нас есть такая сомнительная радость, как полярная ночь зимой и полярный день летом. Снег лежит с октября-ноября до середины марта. Это означает, что на зиму ты закупориваешься у себя в берлоге, пишешь все то, что собирался написать, занимаешься своими делами; потом наступает лето, и ты уходишь в отрыв. Сущие медведи.

 

Вы записываете свои мысли?

Да, я долгое время вела дневники. Иногда я записываю тексты целых песен.

 

К вопросу о текстах песен. В Big Time Sensuality есть строчка: «It takes courage to enjoy it» («нужна смелость, чтобы наслаждаться»). У вас есть такая смелость?

 

Нужно позволять себе испытывать страх, поскольку это одна из первородных эмоций. Им можно даже наслаждаться, как бы странно это ни звучало. Не зная страха, ты очень много теряешь в жизни. И да, если ты хочешь получить удовольствие от чего-то нового, еще тебе не знакомого, необходимо мужество. Что касается меня, не думаю, что я  смелее большинства людей.
 
Порой мужества требует секс.
 
Думаю, так. Если лишить его этого ощущения прыжка с обрыва, он станет пресным. Он должен приносить наслаждение, удовольствие, феерию. Песня Big Time Sensuality инспирирована встречей с Нелли Хупером. Редко когда человек, одержимый своей работой, такой как я, встречает кого-то столь же одержимого, кто помогает добиться  желаемого. Так что в нашем случае это не секс-история.

 

Есть что-то вполне глупое и романтичное в вере в одни отношения. Несмотря на собственный опыт и опыт окружающих нас людей, мы всегда верим именно в эти одни. Теперь часто говорят о том, как замечательно быть самодостаточным, не зависеть от чего бы то ни было и кого бы то ни было. Вооруженный этим мировоззрением, ты превращаешься в маленького автономного война с наушниками от плеера в ушах. Все помешались на самодостаточности. В жопу. Для меня самое ценное — учиться общению с другими людьми. Я считаю это главным в жизни.

 

Когда вы пишите песни, у вас возникают в голове иллюстрации к ним?
 
Определенно. Для меня совершенно естественно  сначала выражать что-то музыкой, потом — визуально, а впоследствии — посредством слов. Так что слова — это своего рода перевод звуков и картинок.

 

Записывая музыку для Biophilia, я получила возможность буквально дотрагиваться до нее, чувствовать ее структуру. Это сон наяву. В моих глазах песни приобрели свою геометрию, свою пространственность. Я хотела чего-то такого последние двадцать лет. Это моя награда.

 

Army of Me — тяжелая песня. Какие картинки приходили вам в голову, когда вы ее писали?

 

Я белый медведь и вместе с пятьюстами другими полярными медведями иду сквозь город. Эта песня о людях, которые постоянно себя жалеют, которые болтаются по жизни как говно в проруби. При общении с такими людьми наступает момент, когда ты понимаешь, что сделал для них все что мог, и теперь только они сами в состоянии помочь себе. Время собирать камни. У меня все это ассоциируется с белыми медведями. Они милые и спокойные, но обладают чудовищной силой. Очень редко, раз в десять лет, они приплывают в Исландию на льдинах.


А что насчет Hyperballad?

Это песня о том, как после трех или четырех лет отношений в тебе накапливается масса нерастраченной энергии из-за того, что ты все время вынужден быть милым. Я рассказала историю о паре, которая живет на скале посреди океана. Они живут вдвоем, только вдвоем. Она встает рано, примерно в пять, выскальзывает из дома, подходит к краю утеса и швыряет с него вещи: детали автомобиля, бутылки, столовые приборы и всякий хлам. Она представляет, что произойдет, если она сама бросится вниз. Потом она прокрадывается обратно в дом и ложится в постель. Когда ее возлюбленный просыпается, она говорит: «С добрым утром, дорогой!». К этому времени она уже избавилась от своих пассивно-агрессивных заморочек.

 

Ваши песни автобиографичны?

«Океан — моя матушка. Он не позволит случиться ничему плохому»
Большинство моих песен написаны от первого лица, но от лица моих близких друзей. Мне в десять раз легче выражать чувства друзей, чем собственные. Если я пишу о себе, то обычно в третьем лице. Так получается более естественно.
 

Вы поете грудью или животом?

Животом. Можно сказать, что я пою всем телом, что не облегчает работу звукоинженерам.


Вы задумываетесь о том, зачем поете?


Да, в какой-то момент я начала задумываться. Это было связано с тем, что я решила поднять свою задницу и переехать в другую страну. Очевидно, что мне пришлось много думать о том, что и зачем я делаю в жизни. Если у меня и есть какое-то видение будущего, то оно очень простое — петь, пока  не умру лет в девяноста. Мне нравится внимание, которое приносит моя работа, но я не завишу от него. Я запросто могла бы переехать на какой-нибудь островок и сделаться сельской певицей. Пела бы по вечерам в пятницу и субботу, а всю оставшуюся неделю писала бы музыку. Такая жизнь мне подходит.

 

Заниматься музыкой раньше, скажем, в девяностых,  было проще или наоборот?


Одновременно поменялось многое и ничего. Все по-прежнему очень просто: ты делаешь либо хорошую песню, либо плохую. Форматы — это ничто. Вся магия — в отношениях между творцом и слушателем.
 

Раньше многое было подчинено специфике работы с носителями: пластинками, дисками. Их производство длилось вечность, а синхронизация продаж в разных странах была очень сложным процессом. Это диктовало определенную схему работы. Ты записывал альбом, потом в течение года или двух разъезжал с концертами в его поддержку, а потом исчезал и записывал новый альбом. Нужна изрядная эмоциональная гибкость, чтобы чередовать режимы отчужденного, закрытого ото всех творчества и публичности, отрыва на сцене.

 

Может быть, я стала старше или больше думаю о семье, но теперь я стараюсь организовать работу так, чтобы иметь возможность давать не больше одного концерта в месяц, а потом писать музыку в течение двух. Надоела шизофреническая жизнь в духе Джекила и Хайда.
 

Мне представляется, что альбом как формат утрачивает свое значение, размывается…

Я не считаю альбом чем-то сакральным. Сама его концепция была продиктована техническими ограничениями. Когда в ходу были пластинки, ты мог записать максимум пять песен на каждую сторону — в общей сложности 45 минут. Песни делились на те, что идут на сторону «А», и те, что идут на сторону «B». Мне, кстати, всегда нравилась первая песня со стороны «B». Но далеко не все музыканты хотят создавать именно 45 минут музыки, которую необходимо слушать в порядке записи. Хотя лично мне доставляет удовольствие возиться с определением порядка, в котором мои песни представлены на альбоме. Впрочем, синглы — тоже крутая штука. (Смеется.)

 

Вы балуетесь скачиванием музыки из интернета?

Можете мне не верить, но я аналоговый человек и плохо разбираюсь в технике. Возможно, поэтому тачскрины приводят меня в такой восторг — даже совершеннейший идиот сможет пользоваться устройствами с ними. Возвращаясь к вопросу: каюсь, в свое время я перегнала кучу видео с YouTube в MP3. (Смеется.) И много чего с MySpace, что должно храниться только там. Я находила интересную композицию, мне хотелось, чтобы она была в моем iPod’e, чтобы я могла, например, сдиджеить ее в следующий раз, когда напьюсь. Так что порой я была сраным пиратом, да. Но если бы существовала кнопка, при помощи которой можно было бы просто купить композицию, я бы, безусловно, пользовалась ей.

 

А вы вообще продолжаете ходить в музыкальные магазины? Или окончательно перебрались в онлайн?


Я захожу в Other Music на Манхеттене; раньше я проводила там по два часа, но сейчас сократила до одного. Я оплакивала конец эпохи музыкальных магазинов, но некоторое время назад оказалась в Англии и обнаружила, что там их даже больше чем раньше. Tower Records и Virgin Megastore обанкротились, а вместо них появилось много новых. Разумеется, я покупаю музыку и в интернете: Рианну или Бейонсе проще всего достать в iTunes. Еще я часто захожу на Bleep. Мне кажется, что возможность послушать песни перед покупкой — это очень здорово.

 

По-вашему,  широкое распространение компьютеров повлияло на творческий аспект создания музыки?


Я купила ноутбук в 1999 году и почувствовала себя свободной. И не я одна. За последние десять лет было выпущено много потрясающих альбомов, сделанных дома людьми, которые никогда бы не дождались договора с издателем. Многие мои любимые музыканты записывались у себя дома: взять хотя бы Panasonic (теперь Pan Sonic) или Aphex Twin. Они даже не знают, что такое студия.

 

Все привыкли думать, что звукозаписывающие студии — это единственный способ делать музыку, практикуемый человечеством на протяжении веков. Но ведь они появились только в семидесятых! У них даже часто одинаковые интерьеры: все коричневое, деревянное. Кто-то сказал мне, что эти панели производятся чуть ли не одной компанией. В студиях нет свежего воздуха, нет окон.

 

Ну, это необходимо для звукоизоляции и чтобы исполнителю было проще сосредоточиться.


Да, я понимаю функциональный смысл этого решения. Особенно удобно, если есть желание покурить травы или что-нибудь в этому духе. (Смеется.) Лично я не люблю работать по ночам, предпочитаю дневное время. Я двадцать лет несла повинность в студиях, пока у меня не появился  ноутбук. После этого меня бросило в другую крайность. Я начала записываться в помещениях из одних только окон.


Мы записывали Debut и Post в домашней студии Нелли Хупера. Мы готовили еду, потом ели, бухали и тусовались. Ну и немного работали. Не было никакого напряжения, все было похоже на игру. Надо сказать, что студия та была не первого класса, поэтому многие эффекты у нас получились примитивными.

 

Есть мнение, что новые технологии изменили музыку. Но возможно, часть этих изменений произошла не в музыке, а с возрастом — в наших головах?


Когда мне было двадцать, я была матерью-одиночкой. Во время выступлений мой сын спал в автобусе. Я возвращалась в автобус, спала три часа, просыпалась в семь утра вместе с ним на парковке. Потом мы искали детскую площадку и прачечную самообслуживания. Сейчас у меня просто нет энергии, чтобы вести подобную жизнь. А тогда — пожалуйста.

 

Хотя можно поставить вопрос и по-другому. Сегодняшние технологии позволяют вам отказаться от безумного гастрольного графика. Помню, что в шестнадцать я была в группе, называвшейся Kuk. Мы играли весьма занудную музыку, которая не пользовалась избыточной популярностью. На наши концерты приходили одни и те же 43 человека. Мы тогда думали не как стать знаменитыми, а скорее как не сойти с ума от того, что мы вынуждены раз за разом играть для одних и тех же людей. В какой-то момент мы начали писать письма английской панк-группе Crass — понятно, что обычные бумажные письма. Они ответили месяцев через пять предложением сыграть с ними в Берлине. Мы получили заем в банке и купили в Лондоне фургончик, на котором отправились в Берлин. Мы не принимали душ два месяца только ради того, чтобы встретить близких нам по духу людей. Сейчас все стало немного легче. (Смеется.)

 

Как до появления интернета вы находили в Исландии новую музыку? Обменивались кассетами? При помощи друзей по переписке?

«Секс должен приносить наслаждение, удовольствие, феерию»
Я никогда не была активным письмописателем. Действительно, мы с приятелями слушали записи друг друга. Кроме того, тогда я много зависала в клубах и была тем ужасным персонажем, который трется рядом с диджеем, пытаясь прочесть название лейбла, стремительно нарезающее круги на проигрывателе. Часто от лейбла не было никакого проку — это была какая-нибудь белая фигня без надписей. Так что нередко все заканчивалось тем, что я орала в уху диджею: «Что это?» — и пыталась записать название карандашом для глаз на чеке или чем-то подобном. На следующее утро с бодуна я в умственной агонии пыталась разобрать, что же это я такое накануне записала. Кстати, диджеи далеко не всегда горели желанием делиться со мной названиями. Кроме того, я росла на журналах вродe i-D, The Face, Wired, а позже — Dazed and Confused.


За пару десятков последних лет изменилась не только музыка, но и политический пейзаж. Это как-то повлияло на ваши песни или подход к их написанию?

Когда мне было двадцать, политизированная музыка казалась самой отстойной вещью на свете. Но когда я наполовину перебралась в Нью-Йорк в 2000 году, это было другое время. Тогда президентом стал Буш. Я же впервые действительно начала читать новости. Хотя, возможно, это было связано с тем, что у меня появился ноутбук, а сама я сидела дома с ребенком. (Смеется.) До этого я брала The New York Times и читала только рубрику про искусство. А потом внезапно я переключилась на другую информацию, и она оказала на меня большое влияние. У меня сложные взаимоотношения с Нью-Йорком. Думаю, во многом это связано с фигурой Буша. Думаю, что если бы в 2000 году президентом был избран Обама, я бы ощущала этот город совсем иначе. С другой стороны, без Буша бы не было бы и Обамы. А потом случилось 11 сентября. Было интересно наблюдать за разными подходами к освещению этой темы в американских и европейских СМИ. Будучи иностранцем в Нью-Йорке, я особенно остро почувствовала усиление патриотических и антимусульманских настроений. Но стоило открыть английскую The Guardian, как дискурс менялся. Разумеется, они не становились на сторону мусульман, но они старались разобраться в мотивации обеих сторон. Через год манера освещения тех событий американскими и европейскими СМИ стала более схожей.

Или взять, например, экологию. Я никогда не думала, что стану «зеленой» или кем-то в этом роде. Но каждый раз, когда я приезжала в Исландию, люди протестовали против строительства четвертого завода по выплавке алюминия. Я не могла поверить, что его все-таки откроют. Однако ж его построили, своего рода алаверды переизбранию Буша. Это было просто невероятно. Последние три года я тратила половину своего времени на решение этого вопроса.

 

Такого рода вопросы находят отражение в вашей музыке?


Да, потому что они заставляют меня быть сильнее, быть более откровенной, что хорошо заметно по альбому Volta. Поскольку в нем я стенала относительно всего на свете, в Biophilia вместо постановки вопросов я сфокусировалась на поисках решений. После того, как я оказалась втянута в дебаты с правыми исландскими реднеками на тему экологии, я поняла, что перешла какую-то границу в плане вовлеченности в общественные дела. Это, безусловно, так или иначе влияет на мою музыку, пусть и не напрямую.

 

А в юности ваша музыка не была политизирована? Вы же писали письма группе Crass, которая всегда славилась своей политической ангажированностью.

«Без Буша бы не было бы и Обамы»
Я вспоминаю нашу встречу с Crass. Мне тогда было шестнадцать. У них на крыше стояла антенна, при помощи которой они могли передавать на частоте радиостанции BBC1 собственные заявления. Весьма радикальные. Тогда я не особо говорила по-английски и к тому же была очень скромной. Сидела себе в сторонке и наблюдала за происходящим. Мы привезли с собой ягненка, и наш гитарист сказал: «Наши овцы умирают счастливыми, есть их — одно удовольствие». Ребята из Crass сошли с лица.


Несмотря на то, что мы не были политизированы, они нас приняли: в музыкальном плане мы были еще радикальнее их. Когда я выпустила свой первый сольный альбом, все вокруг спрашивали, является ли он политическим. Я отвечала, что, конечно, нет. В  конце концов, я остановилась на следующей формулировке: мой альбом — о личностной политике, о том, как ты общаешься с пятью или десятью самыми близкими людьми.

 

Складывается впечатление, что вы нашли идеальный баланс между сексапилом и интеллектом в своей музыке.


Именно это я и пытаюсь делать — совмещать секс и интеллект, которые люди часто противопоставляют. Еще до того, как я начала писать музыку, я верила в смешение жанров. Я хотела быть разной в одно и то же время: смышленой и глупой, злой, милой, старомодной, дурашливой, наивной, опытной, веселой и грустной.

 

Думаю, мне повезло, что с самого раннего возраста я была предоставлена сама себе. Мама растила нас в одиночку. Так что с шести лет я сама одевалась и готовила себе еду. В результате я стала весьма системным человеком, одна ходила в школу, одна ходила за покупками. Ну и, конечно, совала  во все свой нос. (Смеется.)

 

Таким образом, я была диалектична с детства. Я умудрялась быть спонтанным и озорным ребенком и одновременно — старшей, независимой дочерью. Однажды мне вздумалось в течение трех дней питаться одними бананами, и мама мне разрешила. Думаю, он догадывалась, что в какой-то момент меня это утомит. Но в общем и целом я была интровертным ребенком, живущим очень обособленно.

 

Наверное, жизнь в Исландии, по существу на острове, этому немало способствует.
 

Да, пожалуй. Не то чтобы я была несчастлива или в депрессии. Просто мне нравилось находиться одной. Меня не волновало, что обо мне думают другие. Осознавать необходимость общения с людьми я начала, когда мне было около восемнадцати. Я купила палатку, спальный мешок и отправилась путешествовать автостопом. Я спала где ни попадя. В то время в Скандинавии еще можно было это себе позволить, не опасаясь быть ограбленной. То было незабываемое время. Я просыпалась, выползала из палатки на девственную природу. Я могла петь, визжать, орать как сумасшедшая. Свобода, полная свобода.

 

Мне нравилось быть одной, заботиться самой о себе. Но потом меня осенило: «Черт, это слишком просто». В жизни очень важно учиться общаться с окружающими. Сегодня я могу сказать, что мои друзья каждый день спасают мою жизнь, а я спасаю их.

 

Дети очень дисциплинированных родителей часто бунтуют. Если учесть, что ваши родители, напротив, были хиппи, не стали ли вы…

«Многие люди этого не понимают, но у меня стальная воля»
Счастливой обладательницей анального комплекса? (Смеется.) По крайней мере, я точно не сделалась жеманной, корректной и деловой. Но, конечно, в какой-то момент я смогла осознать абсурдность жизни в обществе семи взрослых людей, которые тратили все свое время на то, чтобы болтать, фантазировать и валять дурака.
 
Достаточно долго я думала, что это прекрасно — проводить время с людьми, которые могут на протяжении шести часов рассказывать мне истории, качать меня на качелях или придумывать, как мы все однажды отправимся в путешествие на большом-пребольшом корабле. Однако в семь или восемь лет я поняла, что с меня хватит, что я не понимаю, почему бы им всем не оторвать свои задницы от стульев и не сделать что-нибудь конкретное вместо бесполезной болтовни. После этого прозрения я стала очень активной. Многие люди этого не понимают, но в действительности у меня стальная воля.

 

У вас когда-нибудь возникали проблемы со взрослыми, которых раздражала ваша дурашливость?


Конечно, постоянно! Большинство взрослых ненавидят спонтанность. Они ненавидят, когда ты выражаешь эмоции по отношению к обыденным вещам. Например, только взгляните на свой диктофон! Разве не фантастика, что такая вещь существует?! Я часто начинала петь ни с того ни с сего, просто ради удовольствия. А ведь даже мысль о том, чтобы начать петь от счастья или чтобы дать волю своему голосу, многими воспринимается как безумие. Мне повезло. Поскольку я женщина, к моим заскокам относятся более терпимо.

 

Ну, или поскольку вы знаменитость.


Точно, если ты знаменитость, то никаких проблем. Люди не просто готовы слушать твой голос, они тебе за него благодарны. Внимание, которое мне сегодня оказывают, меня скорее даже забавляет. Я никогда к этому специально не стремилась. В какой-то момент я просто поняла, что мне позволено много вещей только потому, что я Бьорк. Я часто читаю, что я феномен. Ага. Некоторые из тех, кто это пишут, раньше старались избегать моего общества.

 

Вы часто упоминаете, что вам близко творчество Габриэля Гарсия Маркеса. Вы тоже умеете видеть магию в повседневном?


Да, я нахожу потрясающим, что у меня есть что-то от чувствительности этого человека, выросшего в экзотической Южной Америке. У исландцев понимание магического идет из прошлого. Для них у всего есть мифологическое значение. Так, например, горы — это тролли. Подобные вещи проходят через всю нашу жизнь. Еще полвека назад мы жили в средневековье. В известном смысле мы до сих пор в нем живем. Сегодня у рядового исландца есть сотовый телефон и спутниковое телевидение, но его душа по-прежнему тяготеет к крестьянской общине середины 18 века.

 

У вас в детстве не возникали проблемы в музыкальной школе из-за вашей необычной манеры пения?


Я больше пела за стенами школы, чем внутри них. Для меня пение всегда было чем-то чистым. Это было моим личным способом разобраться с тем, что творилось у меня в голове. Я думала при помощи своего голоса; буддисты для схожих целей используют церемониальные песнопения. Я могла петь где угодно: на ветру, под дождем,  во вьюгу, посреди потока лавы. Так я противостояла природе.


Когда вы повзрослели, то продолжили музыкальное образование?

Нет. Формально — нет. А вообще я практикуюсь постоянно. Все время что-то напеваю себе под нос. Для меня это естественно как еда или сон. Но при этом я ненавижу репетиции. Для меня странно репетировать песню. Никто же не репетируете секс… Никто не подходит к партнеру со словами: «Давай немного потренируемся перед тем, как займемся любовью по-настоящему». (Смеется.)

 

Кстати, если говорить о музыкальном образовании, интересный вопрос — что есть классическая музыка. Большинство скажут, что Бетховен, Бах, Моцарт и так далее. Но мне, например, представляется, что индийская музыка более классическая. Ей уже около тысячи лет, а моцартовской — несколько веков.


А кем вы хотели стать, когда были ребенком?


Я хотела быть всем! Я хотела петь, рисовать, кататься на скейте, сделаться монахиней в таинственном буддистском монастыре, лягушкой-путешественницей, оракулом, даже стихией. Да-да, стихией, чтобы мир состоял из, воздуха, огня, земли, воды и Бьорк. (Смеется.)

 

У меня были кумиры, но не попсовые. Скорее — эксцентричные ученые, наподобие Альберта Эйнштейна. Я верю, что каждый человек может быть кем угодно: родителем, спортсменом, философом — и все это одновременно.


Мне говорили, что кто-то из ваших соотечественников однажды подал на вас в суд. Почему?


Это давняя история. Я тогда была весьма беременна. Я удалила брови и показала голый живот по телевизору во время выступления с панк-группой. Все это вместе, видимо, оказалось чересчур для тонкой душевной организации некоторых зрителей. У одной женщины во время просмотра программы случился сердечный приступ, и она подала на меня в суд.

 

В текстах ваших песен видны и эмоциональные подъемы, и спады. Обычно поп-исполнители предпочитают концентрироваться на одной из сторон: они либо певцы эйфории, либо — депрессии.


Я переживаю и то, и другое. Но все-таки я оптимист. Я умею удивляться простым вещам, замечать в них нечто необычайное. В Исландии очень мало солнца: зимой его нет совсем, а летом не то чтобы достаточно. Исландцы выработали иммунитет к депрессии. Поэтому в этой стране так много творческих людей. Искусство — естественный способ борьбы с депрессией.

 

Еще мы любим тусоваться. Мы используем любой предлог, чтобы закатить вечеринку. Как-то я устроила гулянку в честь двенадцатого июня. Просто потому, что это было двенадцатое июня, а не тринадцатое. На смертном одре ты пожалеешь только об одной вещи — о времени, потраченном на сожаления. Я никогда не понимала возвеличивания депрессии и деструктивности.


А какой эффект на слушателей хотите оказать вы?


Я хочу доказать, что музыка может быть позитивной, но в то же время глубоко трогающей. Ощущение счастья ничуть не менее ярко, чем ощущение мученичества. Я хочу, чтобы люди не боялись отличаться от остальных, чтобы они не боялись не соответствовать чьим-то ожиданиям, чтобы умели вырабатывать собственные взгляды на жизнь. И… пожалуй это и все. Я не собираюсь никому читать проповеди.

 

 

— Сергей Колесов, компиляция: 123