Энни Леннокс: амазонка

Обладательница состояния в $50 млн, Энни Леннокс не хочет личный самолет и замок. Она предпочитает тратить свои время, энергию и деньги на борьбу за самые разнообразные права: женщин, детей, ВИЧ-инфицированных. Певица выступала с публичной критикой действий израильтян в Газе и Папы Бенедикта XVI, рассказавшего жителям африканских стран о вредоносности презервативов. Как и большинство людей, родившихся в небогатых семьях и самостоятельно добившихся успеха, Леннокс, даже разбогатев, сохраняет трезвый взгляд на вещи. Спокойствие и рассудительность в ее случае являются продуктами умственной деятельности, а не PR-брифов и противоестественной тяги к политкорректности. Последнюю, впрочем, как видно по историям с Газой и Папой Бенедиктом, Леннокс особо не жалует. Что, разумеется, и к лучшему. В конце концов, человек, сумевший продать 80 млн копий своих музыкальных записей и не вынужденный пойти при этом на сделку с собственным вкусом и чувством прекрасного, имеет право на особое мнение.
Какими были ваши родители?
 
Во время войны, когда бомбили мой родной Абердин, они были подростками. Мой отец долгое время работал на верфях, последовал по стопам деда. А потом он перешел на работу на железную дорогу.
 
Они были религиозны?

Нет, отец религиозным точно не был.  Но после того как мы переехали в деревню, где жили родители моей мамы, мы стали ходить в церковь по воскресеньям, потому что так было заведено. Я не знаю, какими на самом деле были духовные воззрения моих родителей.


Говорят, что отец сильно вас опекал.
 
Да, разумеется. Я была девочкой, да еще и единственным  ребенком, так что думаю, что это было естественно. Мой отец был воспитан в строгости. Я всегда стараюсь оценивать своих родителей в контексте, иначе это не справедливо по отношению к ним, если вы понимаете, о чем я.
 
Каким было их миропонимание в целом?
 
Думаю, отец ощущал, что мир невероятно несправедлив. Думаю, каждое столкновение со злоупотреблением властью глубоко его ранило. Он был человеком высокой морали.
 
А какое миропонимание сложилось у вас к моменту поступления в Королевскую академию музыки в Лондоне?
 
Думаю,  тогда, в начале семидесятых, мир был наивнее, и я была большой идеалисткой. Мой кругозор был весьма узок, поскольку я так мало к тому времени повидала. Мне очень хотелось «подключиться» к большому миру, к чему-то, что расширило бы мои горизонты.
 
Вы всегда хотели быть певицей?
 
Нет. Пела я всегда. Всегда. Но никогда не думала об этом как о чем-то большем, чем просто развлечение. На самом деле, я достаточно искусно играла на флейте, и у меня были мысли стать флейтисткой, исполнять классическую музыку. Но стандарты в этой области настолько высоки, что я быстро осознала… Понимаете, я была лучшей в городе, но в стране ведь сотни таких же городов, и в каждом живет множество людей значительно более  талантливых, чем я.
 
Складывается впечатление, что вы были очень застенчивым человеком. А ведь пройдет всего несколько лет, и вы сделаетесь эпатажной певицей в мужском костюме и с оранжевыми волосами.

Ой, я до сих пор застенчивый человек. Я всегда им оставалась. Мне кажется, что это сплошь и рядом, когда исполнитель вне сцены не имеет ничего общего со своим имиджем. Сценический образ позволяет тебе действовать как бы вне повседневных рамок.

Феминистки выбрали вас в качестве символа сильной женины, отказавшейся подчиняться гендерным стереотипам, а намеки на сексуальную неопределенность сделали вас своего рода символом гей-движения. Вам самой близки эти роли?
 
Первая — да. Что касается гей-движения, то я немного озадачена. Моя сексуальная ориентация всегда была направлена на мужчин. Когда ты делаешь то или иное заявление, люди интерпретируют его по-своему, проецируют на тебя собственные идеи.
 
В каком-то смысле, вы становитесь заложницей чужого восприятия.
 
Да, так оно и есть. Но я не имею ничего против. Думаю, что это даже интересно, что геи признали меня одной из своих. Меня не заботит ничья сексуальная ориентация, это абсолютно личный вопрос, который меня не касается.
 
В 1984 году у вас случился непродолжительный брак с кришнаитом. Интересно, какие духовные искания и метаморфозы остались неизвестны публике…
 
Мне было любопытно… В чем смысл существования, почему я появилась на свет? Я искала некую подлинность, сопричастность, человеческую и духовную.
 
Тот брак был, конечно, большой глупостью. Я встретила этого человека и была очень впечатлена. Я подумала: «Ух ты, ничего себе! Он вегетарианец, он совершенно необычный!». Сами понимаете, кришнаизм — это что-то совершенно диковинное, с точки зрения западного человека. Я бы назвала это движение фундаменталистским, их взгляды совершенно ригидны. А меня шокирует постановка вопроса, подразумевающая, что есть одна какая-то правильная книга, и ты либо следуешь ей, либо отправляешься в ад.

«Есть множество людей значительно более талантливых, чем я»
Как вы думаете, почему мы так часто хотим определенности в такого рода вещах?
 
Наше сознание заключено в очень хрупком теле, которое может быть уничтожено буквально в любой момент. Думаю, что этот страх всегда с нами. Сложно смириться с фактом, что наше существование столь зыбко, столь преходяще. И мы пытаемся найти какие-то зацепки относительно того, как пройти по этому пути, полному опасностей. Ведь мы знаем наверняка, что наше тело погибнет, но мы не уверены, что наше сознание его переживет.
 
В 1988 году у вас случился выкидыш. Ваш первый ребенок Даниель появился на свет мертвым. Вы можете говорить о том, какое влияние это на вас оказало?

Знаете, каждый человек, доживший до определенного возраста, сталкивается с ситуациями, которые меняют его жизнь коренным образом. Я бы сказала, что это возможности для серьезной переоценки ценностей, для внутренней калибровки. Это вещи, которые ты или переживешь, или… И если ты их переживаешь, вопрос, как ты их переживаешь…. Ты ничего не можешь поделать. Смерть есть смерть. Сталкиваясь с ней настолько близко, ты понимаешь (если в тебе есть хоть немного чуткости), что все это лишь временно, это путешествие, и ты в нем не на месте водителя или, по крайней мере, не полностью контролируешь ситуацию. И это учит смирению, через которое, возможно, приходит мудрость.
 
Вы приняли решение, что это не сломит вас, что это будет возможность…
 
Не думаю, что такого рода решения принимаются раз и навсегда. Думаю, что это процесс, каждодневный процесс, каждодневный выбор, который делается раз за разом. Не верю, что наступает время, после которого человек освобождается от необходимости принимать это решение.
 
После этого у вас появились две дочери. Материнство изменило ваше мировоззрение?
 
Да, дети — еще одна возможность извлечь из жизни урок. Это делается очевидным, когда ребенок появляется на свет, особенно если это твой ребенок. Ты немедленно получаешь ответы на множество вопросов. Немедленно. Ведь это совершеннейшее чудо, что одно человеческое тело производит другое, со всеми органами, мышцами, кожей, чертами лица.

«Мы боимся признать, что полны противоречий»
Это момент пробуждения. Он изменяет твою жизнь. Ты перестаешь жить только для себя, ты начинаешь жить для другого человека, за которого ты несешь полную ответственность во всех отношениях: практическом, эмоциональном… Ты именно тот человек, от которого зависит ребенок. Ты и никто другой.
 
Вы всегда производили впечатление эмоционально открытого человека, но в некоторых ваших песнях чувствуется печаль, если не сказать отчаяние…
 
Жизнь состоит из противоположностей и противоречий. Мы хотим, чтобы все было хорошо и чудесно. Мы словно боимся признать, что сами полны противоречий. Мы не хотим этого, мы хотим быть монолитными, а все вокруг чтобы было объяснимым и понятным. Это природа человека.
 
В какой-то момент вы активно включились в разные кампании за социальную справедливость. Что вас к этому подтолкнуло?

Это не произошло вдруг. Возможно, это так выглядело со стороны, но в действительности эта тема меня всегда волновала. Уже ребенком я была очень сострадательной. Я могла заплакать при виде каких-то несчастных людей или животных. Я помню горбуна, который играл на аккордеоне на углу  улицы; каждый раз при виде него я жутко расстраивалась. Думаю, что сострадание свойственно большинству из нас. Именно сострадание подтолкнуло меня к борьбе за права человека и справедливость.
 
Я впервые всерьез задумалась об общественной деятельности в 1988 году, когда узнала о туре «Human Rights Now», организованном Amnesty International. Тогда я сказа себе: «Боже мой! Я тоже хочу заниматься этим!». И мы, Eurythmics, приняли участие в концерте в честь семидесятилетия Нельсона Манделы, в то время как он все еще сидел в тюрьме на Роббен-Айленд.

Что бы вы предпочли увидеть на своем воображаемом надгробном камне: упоминание об Энни Леннокс-суперзвезде, наиболее успешной женщины в британской музыкальной индустрии, или об Энни Леннокс, разозлившей израильтян выступлением против их операций в Газе?
 
Я никогда не верила, что скидывать бомбы на гражданских в Газе — это путь к мирному урегулированию на Ближнем Востоке. Я не хотела никого злить. Если они разозлились, это печально. Но мне кажется, что моя точка зрения должна была быть проговорена. Я не верю, что подобный ответ на агрессию, ответ, предполагающий истребление мирных жителей, правильный.
 
Вам возразят, что южный Израиль подвергся атаке из Газы.
 
Разумеется. Я не спорю, что были ракеты, выпущенные по Сдероту. Но это не означает, что израильское правительство не могло дать гражданскому населению возможность эвакуироваться, предоставить  гуманитарную помощь. Это очень небольшой клочок земли. На нем проживают около 1,5 млн человек, половина из которых — дети. Моя позиция не говорит, что я против Израиля или за Палестину. Я всего лишь против эскалации гуманитарной катастрофы. Не думаю, что израильские атаки приблизили установление мира на Ближнем Востоке. На мой взгляд, это огромная трагедия, вне зависимости от того, чью сторону ты занимаешь.
 
Вы можете представить себе, что в будущем полностью откажетесь от музыкальной деятельности в пользу гуманитарно-политической?
 
Я ненавижу загадывать слишком далеко. Могу сказать, что сейчас трачу примерно половину своей энергии на музыку, а вторую половину — на вещи, которые меня очень волнуют: права человека, права женщин, права детей. Когда я понимаю, что могу принести какую-то пользу, пролить какой-то свет, поднять какую-то проблему, я ощущаю себя не столь беспомощной. Я чувствую, что мне есть что предложить миру. Я бывала в разных странах, видела фавелы, заброшенные города, людей, живущих в чудовищной нищете. Иногда я думаю, а насколько долговечны наши ресурсы? Я имею в виду даже не деньги в банках, а самые простые вещи: холодную и чистую воду в кране. Мы принимаем это как должное. Мы принимаем демократию как должное. Мы принимаем свободу слова как должное. Мы принимаем все это как должное, потому что не видели жизни без этого.
 
Должно быть, будучи богатым человеком, принадлежащим к Западному миру, вы возвращаетесь из таких мест, как Южная Африка с определенным чувством вины?
 
Я не родилась с деньгами. У меня были бедные родители. Отец работал на верфях и на железной дороге, так что мы знали цену каждому фунту, что он приносил. Он работал чертовски тяжело. Так что я знаю, каково это, когда многого нет. Просто так сложилась жизнь, что мне повезло.

«Не думаю, что израильские атаки приблизили установление мира на Ближнем Востоке»
До 29 лет у меня не было никаких денег, а я к тому моменту занималась музыкой уже довольно продолжительное время. Несколько раз меня обманывали. Я заработала много денег, это правда. Но это накладывает гораздо больше ответственности, обязательств.
 
Обязательств кое-что отдавать?
 
Я стараюсь отдавать много. У меня есть собственный благотворительный фонд — Annie Lennox Foundation. Я спокойно смотрю на себя в зеркало. Не думаю, что я кем-то воспользовалась и не испытываю особого чувства вины. Тот факт, что я богата, не освобождает меня от обязанности бороться с бедностью. Напротив, я могу принести больше пользы в этой борьбе. Мне нравится летать первым классом, мне нравится останавливаться в хороших, комфортабельных отелях. Но мне не нужен замок и не нужен личный самолет. Это мой выбор. Я живу по средствам и теперь стараюсь использовать часть денег, чтобы помочь другим людям.
 
Вам не кажется, что западное общество несколько устало от сочувствия?
 
Знаете что, сочувствие само по себе не является решением проблемы. Ты можешь объяснять и агитировать до потери пульса, но при этом ровным образом ничего не изменится. Решение проблемы — общая политическая воля и настойчивость. Поэтому когда мне предложили стать послом ООН по направлению борьбы с ВИЧ, я ухватилась за эту возможность, ведь она давала мне возможность проникнуть в места, где принимаются реальные решения.
 
По-вашему, христианское сообщество могло бы помочь в борьбе с ВИЧ?
 
Ну, безусловно, могло бы, но, понимаете… Религиозные объединения могли бы быть незаменимы для донесения определенных позиций до широкого круга людей, но вопрос в том, какие позиции они доносят. Если они говорят людям, что те не должны использовать презервативы, что презервативы разносят ВИЧ… в таком случае они не очень помогают.
 
Вы даже вступили в конфронтацию с Папой Бенедиктом по последнему пункту.
 
Разумеется. Я была в ужасе, просто в ужасе от этой позиции. Это не конфронтация с ним, это конфронтация с обозначенной им позицией.
 
Кто или что для вас Бог?
 
«Бог» — это слово. Слово, служащее для описания — дайте минутку — для описания начала всего. Ты можешь вложить в него любой смысл. Можешь сказать, что Бог — это любовь, Бог — это Аллах, Бог — это Будда. Вообще, Бог — это много вещей. Бог — это бородатый дядька на небе… Я предпочитаю объединить все это и сказать, что Бог — это источник всего живого. 

«То, что я богата, не освобождает меня от обязанности бороться с бедностью»
[…] Церковь не должна быть клубом: ты в клубе Иисуса, а те, кто не в нем, заблуждаются. Вещи, которые делались и делаются во имя Иисуса, вы меня извините, но они зачастую чудовищны. Если бы люди ценили слова «доброта», «забота», «сострадание», «понимание» выше, чем слова «Иисус» или «Бог», мир не увидел бы половины войн.
 
[…] В Африке — двенадцать миллионов сирот, в мире существует голод, в мире случаются войны. Религия не особо помогла положить этому конец. Мне неприятно говорить это, но это мой взгляд. Я уважаю право людей верить в то, во что они хотят верить, никаких вопросов. У меня нет права поучать людей, что им думать. Но когда я вижу, как люди, называющие себя религиозными, какую бы книгу они ни представляли, в грош не ставят человеческую жизнь, позволяют твориться несправедливости, идут на войну, я ужасаюсь.
 
[…] Если ты фундаменталист, если ты говоришь, например, «Бог ненавидит педиков», подумай, откуда эта ненависть. Что заставляет тебя думать, что ты знаешь мнение Бога? Он что, лично поговорил с тобой?
 
Вы боитесь возраста?
 
Все стареют. Волнует ли меня это? Я не вижу пользы от волнения на этот счет, так что стараюсь не беспокоиться. Я смотрю на жизнь как на путешествие. Я прожила долгую жизнь, у меня была прекрасная юность. Я часто оглядываюсь назад и вижу, что в ней было много тщеславия (это заметно только на расстоянии). Люди ищут и ищут вечную молодость, будто бы в ней спасение. Я так не думаю. Мне кажется, что ты должен двигаться, изменяться, взрослеть — грациозно, может быть, даже восторженно. Становясь старше, я смогла отпустить множество вещей, которые когда-то казались мне такими важными. Вспомните себя в детстве, диатезно одержимых конфетами… вы бы хотели снова стать тем человеком? Я нет. 
 
 

— Сергей Колесов, компиляция: 123